Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.
>

О сказке Конек-горбунок

(В. Аникин)

 

Послал отец Иванушку стеречь пшеницу: повадился кто-то топтать её по ночам. Послушался Иван — пошёл в дозор. О том, что за этим последовало, и о многом другом рассказал в своей сказке девятнадца­тилетний поэт-студент Петербургского университета Пётр Павлович Ершов. Автор «Конька-горбунка» учился на философско-юридическом отделении не из любви к юридическим наукам. Ершова влекли к себе поэзия, история, музыка. Однажды он признался: «Я готов всем изящ­ным любоваться до головокружения...»

Ершов был современником великого Пушкина, Жуковского. От них он услышал похвалу. Сказка была напечатана сначала в журнале, а потом — отдельной книгой. С памятного для Ершова 1834 года, ког­да это произошло, сказку о Коньке-горбунке узнала и полюбила вся читающая Россия.

Поэт родился в Сибири. В детстве ему пришлось много ездить: его отец служил в беспокойной должности волостного комиссара — семья часто переезжала с места на место. Ершовы жили и в крепости святого Петра (сейчас Петропавловск), и в Омске, и на Крайнем Севере — в Берёзове, тогда место ссылок, и в Тобольске. Будущий поэт узнал быт крестьян, таёжных охотников, ямщиков, купцов, казаков, услышал рассказы о сибирской старине, от старожилов узнал сказки. Ершову, ставшему гимназистом, вновь повезло: он поселился в Тобольске у родственников матери, у купца Пилёнкова — здесь в людской бывали разные люди. От них Ершов узнал о забайкальских краях, о далёких караванных путях на юг и восток. Пришло время, и сам Ершов стал рассказчиком-сказочником.

В Петербург Ершов приехал с родителями, с братом, который то­же стал студентом. Они стали жить на городской окраине, в неболь­шом деревянном доме. Вечерами, улёгшись в постель, Ершов любил рассказывать домашним сказки. Здесь-то впервые и услышали друзья от поэта его сказку о Коньке-горбунке. Сказка была перенята от си­бирских сказочников, но не всегда легко решить, где перед нами ис­кусство народа, а где собственное творчество Ершова.

Едут близко ли, далёко,
Едут низко ли, высоко
И увидели ль кого —
Я не знаю ничего.
Скоро сказка говорится,
Дело мешкотно творится.

Как тут не узнать слов из народных сказок: «Близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли — скоро сказка сказывается, не скоро дело де­лается». Или вот ещё — Конёк-горбунок трижды спрашивает у опе­чаленного Ивана:

«Что, Иванушка, невесел?
Что головушку повесил?»

А дело в том, что царь посылает Ивана к океану, горбунок неизмен­но утешает своего хозяина:

«Это — службишка, не служба;
Служба всё, брат, впереди!»

В народных сказках герой тоже находит утешение у своих дру­зей и помощников. Они тоже спрашивают у него, почему он невесел, почему голову ниже плеч повесил, и утешают теми же словами: «Это не служба — службишка, служба будет впереди». Из народных сказок Ершов взял и слова о преображении Ивана:

И такой он стал пригожий —
Что ни в сказке не сказать,
Ни пером не написать!

Нетрудно узнать обычную сказочную концовку и в послед­них стихах о свадебном пире:

Сердцу любо! Я там был,
Мёд, вино и пиво пил;
По усам хоть и бежало,
В рот ни капли не попало.

Но поэт не только пересказал своими стихами сказки народа. Ершов украсил народный вымысел, расцветил его своей выдумкой, дополнил его. Вот Иван караулит ночью пшеницу — сидит под кустом, считает на небе звёзды:

Вдруг о полночь конь заржал...
Караульщик наш привстал,
Посмотрел под рукавицу
И увидел кобылицу.

Мы можем проследить за всеми движениями Ивана: вот его слух поразило внезапное ржание, вот он привстал, вот приложил руку к глазам, чтобы лучше рассмотреть что-то там вдали,— и увидел кобы­лицу. Ершов даёт волю своей фантазии:

Кобылица та была
Вся, как зимний снег, бела,
Грива в землю, золотая,
В мелки кольцы завитая.

В сказках народа много чудесного, но можно поручиться, что точно такого описания в них не найти.

«Конёк-горбунок» захватывает нас вымыслом. Чего только не узнаём мы и где только не перебываем вместе с Иваном и его горбун­ком! В сказочной столице — на торгу, в конном ряду, в царской ко­нюшне, у океана-моря, в диковинных краях, где водятся жар-птицы, на морском берегу, у самой кромки прибоя, откуда открывается пу­стынный простор и видно, как гуляет «одинёшенек» белый вал. Вот Иван доскакал на горбунке до поляны:

Что за поле! зелень тут
Словно камень-изумруд;
Ветерок над нею веет,
Так вот искорки и сеет;
А по зелени цветы
Несказанной красоты.

Вдали возвышается гора, «вся из чистого сребра» — ослепительный блеск разлит вокруг. Перед нашим мысленным взором открывается красота волшебного мира.

Ершов без боязни сочетает волшебный вымысел с шуткой. Поперёк океана неподвижно лежит кит — чудо-юдо. Сметливые крестьяне по­селились на нем:

Мужички на губе пашут,
Между глаз мальчишки пляшут,
А в дубраве, меж усов,
Ищут девушки грибов.

Поэт весело смеётся над давними фантастическими россказнями о том, что земля держится на китах.

Шутливость никогда не оставляет Ершова. Она постоянно сопро­вождает самые восторженные его описания. Ивану не показалось пре­красной даже царевна: увидав её, он разочарован — она кажется ему бледной, тонкой:

«А ножонка-то, ножонка!
Тьфу ты! словно у цыплёнка!
Пусть полюбится кому,
Я и даром не возьму».

Самая женитьба Ивана на девице, когда он переродился в красавца и стал царём, обращена Ершовым в шутку:

«Здравствуй, царь наш со царицей!
С распрекрасной Царь-девицей!»

Если подумать, то станет ясным, что эта шутка не случайна: в том, над чем смеётся поэт, состоит существо сказочной истории.

Пересказывая народные сказки, Ершов сохранял их острый со­циальный смысл. Симпатии автора всецело на стороне гонимого и презираемого Ивана. Иван слыл дурачком уже в родной семье; он и вправду кажется дурачком: лежит на печи и распевает во всю мочь: «Распрекрасные вы очи!» Но вот вопрос: а чем его лучше старшие братья?.. Они не горланят песен, не лезут на печь в лаптях и малахае, не стучат в двери так, что «чуть кровля не валится», но иных досто­инств у них нет. Напротив, в них много плохого: никто из них не верен слову, они обманывают отца, нечисты на руку. Братья никогда не упускают из виду своей выгоды. Ради неё они готовы на всё — были бы рады погубить Ивана. Тёмной ночью они посылают его в поле за огоньком в надежде, что он не вернётся обратно.

Сам же думает Данило: «Чтоб тебя там задавило!» А Гаврило говорит: «Кто-иеть знает, что горит! Коль станичники пристали,— Поминай его, как звали!»

Но всё происходит наперекор желаниям братьев. Ершов делает Ивана удачливым. Почему? Потому что Иван никому не желает зла. Его «глупый ум» в том, что он не крадёт, не обманывает, верен слову. Он не строит козней против ближних. Всякий раз, сделав доброе дело, Иван беззаботно поёт: поёт, возвращаясь из дозора, «Ходил молодец на Пресню»; поёт по дороге в балаган, где у него стоят кони. И уж настоящее веселье, общая пляска произошла в столице, когда Иван был взят на службу к царю. Весёлый, добрый и простодушный Иван потому и нравится нам, что не похож на тех, кто считает себя «умным».

Презираемый и обманываемый братьями, Иван стал жить при цар­ском дворе. Иван сам удивлён перемене в своей судьбе. По его словам, он «из огорода» стал «царский воевода». Невероятность такого изме­нения в судьбе Ивана высмеяна самим поэтом, но без такого хода действия не было бы и сказки.

Иван и на царской службе остался прежним: он выговорил себе право вдоволь спать («А не то я был таков»), Ершов часто говорит о том, что Иван спит так крепко, что его едва могут добудиться. Иван чуть не погубил себя, заснув у шатра девицы под её пение и игру на гуслях. Недовольный горбунок толкнул его копытом и сказал:

«Спи, любезный, до звезды!
Высыпай себе беды!»

Иван и хотел бы остаться беззаботным, да на царской службе без­заботным быть нельзя. Иван должен стать иным. Он учится этому. Чтобы не уснуть, не упустить ещё раз Царь-девицу, Иван набрал острых камней и гвоздей: «Для того, чтоб уколоться, если вновь ему вздремнётся». Верный конёк учит своего хозяина: «Гей, хозяин! полно спать! Время дело исправлять!» Конёк — воплощение чудесной ска­зочной силы, которая приходит на помощь Ивану. Эта сила действует против царедворцев и самого царя.

Беды, в которые попадает Иван, грозны. Царь узнал из доноса спальника, что Иван скрывает перо Жар-птицы. Царь в гневе. Он до­бивается у Ивана признания: «Отвечай же! запорю!» Царское жела­ние иметь перо Жар-птицы — одна прихоть и вздор. Царь смешон: получив перо, он забавляется им, как дитя игрушкой: «гладил бороду, смеялся и скусил пера конец». Приказывая поймать Жар-птицу, царь грозит в случае неповиновения посадить Ивана на кол:

«Я, помилуй бог, сердит!
И с сердцов иной порою
Чуб сниму и с головою».

Иван для царя «холоп» и не должен перечить ни словам, ни жела­ниям. Таков и приказ искупаться в кипятке:

«Если ты в рассвет зари
Не исполнишь повеленье,—
Я отдам тебя в мученье,
Прикажу тебя пытать,
По кусочкам разрывать».

Неблагодарность царя, которому Иван оказал столько услуг, доносы, лицемерие придворных, их ловкая клевета — вот что причиняло не­счастья даже таким нетребовательным, незлобивым людям, каков Иванушка.

Ершов противопоставил этому вполне реальному злу сказочную силу Конька-горбунка. Поэт мечтал о том, как будут побеждены царь и придворные. Иван искупался в кипятке и остался жив. Это чудо со­творил горбунок. Чудеса случаются только с теми, кто признан в сказ­ке достойным лучшей участи. Ершов вознаградил добро за страдания и наказал порок.

Сказочный Конёк-горбунок, как всякая хорошая выдумка, заклю­чает в себе серьёзную мысль: силу царя и его придворных может со­крушить сила верного товарищества. Ершов опоэтизировал это чувст­во. Даря Ивану коньков, кобылица сказала:

«Двух коней, коль хошь, продай,
Но конька не отдавай
Ни за пояс, ни за шапку,
Ни за чёрную, слышь, бабку.
На земле и под землёй
Он товарищ будет твой...»

Ершов сам раскрыл внутренний смысл сказочной выдумки: това­рищество способно творить чудеса. И в жизни со студенческих лет Ершов верил в силу верной дружбы. В университете он встретил Кон­стантина Тимковского. Они подружились. Оба мечтали о полезной деятельности на благо России: им казалось, что они могут преобразить жизнь в Сибири, сделать край каторги и ссылки цветущим, а народы, его населявшие, просвещёнными.

Друзья поклялись быть верными этому стремлению и даже обменялись кольцами. На внутренней сторо­не колец были выгравированы первые буквы латинских слов Mors et Vita, что значило: «Смерть и Жизнь». Друзья поклялись всю жизнь до самой смерти оставаться верными общему гражданскому долгу. Всей своей деятельностью после окончания университета Ершов — учитель русской словесности в Тобольской гимназии, а потом инспек­тор, директор её, а спустя время управляющий дирекцией училищ всей обширной Тобольской губернии, подтвердил верность своей клятве.

Верен был юношеским стремлениям и Тимковский. Он стал участником тайного революционного общества и, арестованный, был выведен в 1849 году на Семёновский плац — ждал казни. Царь в последнюю минуту заменил её каторгой. По-разному сложилась жизнь друзей, но путь каждого имел началом клятву на верность России, скреплённую чувством товарищества. Это чувство и было воспето Ершовым в сказке.

Горбунок делит все радости и печали Ивана. Когда настало время самого сурового испытания — прыгать в кипящий котёл, горбунок сказал, что теперь понадобится вся его дружба:

«И скорее сам я сгину,
Чем тебя, Иван, покину».

Это-то и придало Ивану решимость:

На конька Иван взглянул
И в котёл тотчас нырнул...

Трепетную и горячую веру в победу дружбы над силами зла Ершов выражает и в любовном изображении отношений Ивана и его верного конька. Горбунок всегда рад Ивану, поэт говорит, что он вертится у ног Ивана, хлопает от радости ушами, приплясывает.

Настоящая сказка всегда близка к правде. Поэт сохранил множе­ство примет народной жизни. Собираясь в дозор, братья берут с собой вилы, топор — те орудия труда, которые крестьянин и мог превратить в оружие. Пойманную кобылу Иван загнал в пастушеский балаган — временный загон под навесом. Собираясь в дорогу, Иван берёт с собой три луковки, кладёт за пазуху хлеб, а небогатую поклажу сложил в мешок. Сказочная столица очень похожа на российский губернский или даже уездный город. Городничий с отрядом усачей прочищает дорогу в толпе, рассыпая удары налево и направо: «Эй! вы, черти бо­соноги! Прочь с дороги! прочь с дороги!» Народ снимает шапки. Тор­говые гости — купцы в сговоре с надсмотрщиками, обманывают и об­считывают покупателей. На торгу идёт не только денежная торговля, но и обмен натурой. Кричат глашатаи. Царь ездит в сопровождении стрельцов. Такие описания очень красят сказку и придают достовер­ность выдумке.

Красят сказку и упоминания о времени, хотя и краткие, но выра­зительные — говорится об утреннем свете, дневном блеске неба, вечер­нем сумраке и ночной темноте: «Только начало зориться», «Ясный полдень наступает», «Вот как стало лишь смеркаться», «Стало на небе темнеть», «Запад тихо догорал», «Ночь холодная настала», «Ночь настала, месяц всходит». Яркая картина набросана стихами:

Время к вечеру клонилось;
Вот уж солнышко спустилось;
Тихим пламенем горя,
Развернулася заря.

Ершов усвоил из речи народа множество слов и выражений, вроде «зориться», «о полночь» и подобных им.

Бытовая речь придала сказке особенные художественные свойства. Старый крестьянин только и мог так говорить: «Послушай, побегай в дозор, Ванюша», а сам Иван — так:

«Эхе-хе! так вот какой
Наш воришко!.. Но постой,
Я шутить ведь не умею
Разом сяду те на шею.
Вишь, какая саранча!»

Попав на небо, Иван размышляет:

«Эко диво! эко диво!
Наше царство хоть красиво...
А как с небом-то сравнится,
Так под стельку не годится,
Что земля-то!., ведь она
И черна-то и грязна;
Здесь земля-то голубая,
А уж светлая какая!..
Посмотри-ка, горбунок,
Видишь, вон где, на восток,
Словно светится зарница...
Чай, небесная светлица...
Что-то больно высока!»

В этой речи и восторг, и размышление, и удивление, и сравнение, и предположение, и ирония. Это живая народная речь с остановками, неожиданными поворотами в течении. В неё вошли и просторечные слова: «эко», «чай», «больно», и их нельзя заменить никакими други­ми — вместо «Эко диво!» сказать «Вот диво!» или «Какое диво!», вместо «чай» — «наверное», «вероятно», а вместо «больно высока» — «очень высока». Заменить слова означало бы утратить народный от­тенок в сказочной речи.

Ершов блистательно владел стихом. Как у всякого настоящего поэта, у Ершова стих был сильным поэтическим средством. Вот только один пример: на обратном пути из небесного царства Иван достиг океана —

Вот конёк бежит по кйту,
По костям стучит копытом.

Стихотворная речь чётко выделяет ударные и неударные слоги (ударные отмечены знакомка неударные — ритм сам по себе становится изображением стука копыт. Но вот бег конька сменяется прыжком, и ритм становится другим:

Понатужился — и вмиг 
На далёкий берёг прыг.

Здесь иное чередование ударных и неударных слогов — ведь конёк прыгнул. Рассказывают, что Пушкина восхитило мастерство Ершова. Молодой поэт учился у великого мастера. Считают, что начало сказ­ки — четыре стиха «За горами, за долами...» — правил Пушкин. Не­случайно стихи:

«Путь-дорога, господа!
Вы откуда и куда?» —

навеяны «Сказкой о царе Салтане», где есть строчки:

«Ой вы, гости-господа, 
Долго ль ездили, куда?»

А стих Ершова «Пушки с крепости палят» сочинён по образцу пуш­кинского: «Пушки с пристани палят».

Сказка Ершова — прекрасное и высокое произведение искусства. Поэт почувствовал и передал очарование народных сказок, а главное, разделил народные понятия и представления.

Как и простые люди, Ершов мечтал о победе сил добра и справед­ливости над силами зла и насилия. Именно это сделало сказку о Коньке-горбунке всенародно признанным произведением.

Ершов пламенно любил Россию и, как свидетельствуют его совре­менники, от «беспощадных нападок на нашего простолюдина реши­тельно отворачивался как от невежества».

Умер поэт в августе 1869 года. При жизни Ершова сказка была издана семь раз и много раз после кончины автора. Пушкин мечтал издать сказку с картинками и чтобы она стоила дёшево. Такое изда­ние осуществлено в наше время. Скачет и скачет горбунок в сказке Ершова от одного поколения людей к другому, и весёлый стук его ко­пыт прозвучит ещё для многих читателей.

 

Сказка "Конек-горбунок" (П.П. Ершов)