Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.
>

Кучук 

(Ларгий Соболев)

 

Худ. П.А.ПанченкоХуд. П.А.ПанченкоОднажды мы, группа геологов, раскинули свой ла­герь вблизи сурочьего городка. Мы не хотели тревожить сурков, но рядом журчал родничок, а другого источника пресной воды не было.

Лагерь разбивался без обычного шума. Палатки ста­вили потеснее — поближе друг к другу. Рядом, вверх по склону горы, тянулись „улицы" сурочьего городка —ряды нор и лысых бугорков—сторожевых постов. Между норами, теряясь в траве, вились звериные тропки, проторённые, утрамбованные лапами и до блеска сглаженные толстыми сурочьими животами.

Два дня сурки почти не показывались. Мелькнёт из­редка в норе потешная мордочка, блеснёт угольками любопытных глаз, свистнет и, испугавшись собственной смелости, спрячется.

Мы старались не беспокоить зверьков. Далеко сторо­ной обходили норы, когда шли на работу или возвраща­лись в лагерь. Машину останавливали метрах в ста от палаток. Шофёра и не заставишь подъехать ближе. Он говорил: „Влезли без спроса в чужой посёлок да ещё шуметь будем, газом воздух отравлять. Соседи к чисто­му, степному привыкли"

Постепенно сурки освоились. На третий день наибо­лее смелые уже вылезли из нор и столбиками стали на своих сторожевых бугорках. Пересвистывались меж собой, зорко наблюдая за нами. Через неделю сурки убедились в безвредности людей и занялись своими обычными по­вседневными делами: паслись, делали зимние запасы, ремонтировали свои подземные домишки, играли, грелись на солнце.

Худ. П.А.ПанченкоХуд. П.А.ПанченкоЖизнь двух городков — постоянного сурочьего и вре­менного геологического — наладилась.

Шофёр Сергей Николаевич Туморин с особой лю­бовью относился к соседям. Он сам никогда не нарушал границу между „городами" и строго следил за нами, чтобы и мы даже случайно не ступили на чужую терри­торию. В свободное время Сергей Николаевич в бинокль наблюдал за сурками, что-то записывал в свою книжеч­ку. Иногда он делился с нами своими наблюдениями:

— Всего в городке 228 душ.

— Под красным камнем два совсем маленьких появи­лись.

— Утром чужак забрёл. Наши, все до одного, стали его гнать. Дружный народ.

Однажды в ста метрах от лагеря палатка появилась. С вечера не было, а утром стоит. Выросла, как гриб. Люди подле неё копошатся, костёр разводят, котёл над ним подвешивают. Мотоцикл рядом стоит.

Худ. П.А.ПанченкоХуд. П.А.ПанченкоТуморин первым увидел чужих, пошёл познакомиться.

Может, людям в чём помочь надо; может, нужду в чём незнакомцы испытывают? В степи так положено: чужой ли, свой —предложи помощь и сам прими её, если нуждаешь­ся. Люди же!

Вернулся Туморин сердитым, озабоченным.

— Сурколовы,— сказал он, — душегубы. Одних капканов штук пятьсот. Мотоцикл. Казаны для вытапливания жира. С такой техникой на двести километров в округе изве­дут зверят.

Заволновались мы — жители полотняного городка:

— Да как они смеют?!

— Не по-соседски это!

— Прогнать их...

Сергей Николаевич махнул рукой:

— У них всё по закону: разрешение на охоту есть, говорят. Только я их предупредил по-хорошему: „Если у наших соседей поставите капканы — самолично вашу па­латку в лапшу порублю, а казаны — в черепки". Обещали не трогать наших.

Через неделю, возвращаясь в лагерь, я ещё издали заметил исчезновение чужой палатки. Подошёл поближе и удивился: палатки нет, а на том месте, где она стояла, в беспорядке валяются палаточные стойки, канистры из-под бензина, капканы. Видно, сурколовы так поспешно соби­рались в путь, что даже шкурки забыли. Целая связка просушенных шкурок лежала на траве.

Худ. П.А.ПанченкоХуд. П.А.Панченко

Сергей Николаевич в тот день оставался в лагере, машину ремонтировал. Я спросил его:

— Куда сурколовы делись?

Он, не отрываясь от работы, неопределённо пожал плечами и молча указал куда-то разводным ключом.

— А, случаем, не вы, Сергей Николаевич, поторапли­вали их при отъезде? Больно уж быстро они собрались. Как бы неприятностей не было; вы сами говорили — у них всё по закону...

— Так это они говорили, а на деле оказалось: нет у них никакого разрешения. Я только сказал им, что вы в милицию поехали, вот-вот должны подъехать с мили­ционером и охотничьим инспектором — они скорее убегать. Что на мотоцикл не поместилось — бросили.

Худ. П.А.ПанченкоХуд. П.А.Панченко

— И как это вы, Сергей Николаевич... без причины-предлога? ..

— Ну почему же без причины? Причину я утром в нашем городке нашёл. Вон она в вашей палатке, в ящи­ке сидит, причина-то...

В палатке, в ящике из-под печенья сидел маленький сурчонок. Правая передняя лапа зверушки была раздроб­лена капканом. Капкан лежал рядом с ящиком.

Когда мы приподнимали мешок, наброшенный на ящик, сурчонок встал на задние лапы, пронзительно свистнул и как-то по-поросячьи захрюкал: „Кьчу-чу; кучук-чук".

В лечении маленького калеки, получившего кличку Кучук, принимало участие всё население полотняного городка. Присыпание раны стрептоцидом, подгонка и накладка лубков, попытки бинтовать — были процедурами мучительными и для пациента и для „врачей". Сурок, конечно, не понимал, что мы хотим ему добра. Он сер­дился, срывал бинты вместе с кожей, грыз свою больную лапу. Когда мы брали его для очередной перевязки, он падал на спину, закрывал голову лапами, пищал, хрюкал, а из-за длинных загнутых когтей устрашающе торчали четыре огромных зуба.

Я выполнял обязанности главного хирурга. Руки мои вскоре покрылись ссадинами, царапинами и ранами. Когда впервые Кучук, удачно выбрав момент, прокусил сразу три пальца на моей руке, я растерялся, вскрикнул от бо­ли, попытался тряхнуть рукой. Это было не легко: сурок висел, намертво стиснув зубы на моих пальцах. Много времени прошло, пока кто-то догадался карандашом раз­двинуть челюсти зверька. Шрам на руке остался на всю жизнь.

После этого случая, прежде чем приступить к пере­вязке, на сурка набрасывали мешок, пеленали его когти­стые лапы, в рот закладывали тряпочный жгут, а потом только принимались за лечение.

Худ. П.А.ПанченкоХуд. П.А.Панченко

Первые дни Кучук решительно отказывался от еды. Он сидел в ящике, наполовину зарывшись в сено, и сви­репо хрюкал на людей. Мы бросали в ящик капусту, морковь, печенье... Сурок не притрагивался к пище. Го­лодал он целую неделю, а через неделю, когда я про­тянул осторожно ему капустную кочерыжку, он сердито свистнул и выхватил её из моей руки. А ещё через де­сяток дней он уже без злости брал здоровой лапой из рук пищу и принимался за еду.

Осенью, возвращаясь домой, я взял сурка с собой. Пять дней ехал он в кузове автомашины в своём ящике, набитом свежим сеном. На остановках я его звал: „Кучук, Кучук!" и, если он откликался свистом, кормил его. За дорогу мы окончательно подружились.

Дома я поселил сурка на открытом балконе. Первое время он пугался уличного шума, вздрагивал от частых автомобильных сигналов, закрывал голову лапами. Потом освоился, смирился с новыми условиями.

Скоро Кучук знал время моего возвращения с работы. К пяти часам он вылезал из своего ящика и подходил к балконной двери. Стоял, царапаясь в дверь и ласково посвистывая. Ждал. Если я немного задерживался, он волновался и начинал свистеть так, что прохожие недо­уменно оглядывали окна третьего этажа, ожидая увидеть десяток мальчишек-свистунов. Встречал меня так, будто не виделись мы с ним целый месяц.

Лапа у него срослась неправильно, криво. На четырёх лапах ходить ему было тяжело, поэтому он предпочитал шагать по-медвежьи: на двух задних. Зацепится передней за мою руку и переваливается рядом — гуляет по двору. Только по лестнице приходилось нести его: почему-то пугался ступенек,

Питался Кучук только сухим кормом, молоко и воду не пил. Вероятно, капуста и морковка вполне утоляли жажду. Но однажды я, в порядке опыта, налил в его чашку какао, сурок шевельнул хоботком носа, подошёл к чашке и вдруг неумело, захлебываясь, чихая, начал пить. С этого дня, услышав запах полюбившегося ему какао, он кричал: „Ку-чук, ко-чу, хо-чу!"—и царапал лап­кой свою чашку.

Худ. П.А.ПанченкоХуд. П.А.Панченко

А между тем по утрам усиливались заморозки, изред­ка срывался снежок — вплотную подступала зима. И с каж­дым днём всё менее подвижным становился мой дружок. Его будто стала одолевать лень. Перестал встречать меня; на мой голос отзывался не сразу и очень неохотно вылезал из своего дома-ящика, для утепления обитого кошмой.

Однажды утром я вышел на балкон и позвал Кучука. Он не отозвался. Я приподнял одеяло, закрывавшее ящик, — на сене лежал, свернувшись клубочком, окоченев­ший сурок. Я внёс его в комнату, положил на подушку поближе к печке, попытался влить ему в рот тёплое ка­као, растирал руками застывшие лапы... Он оставался неподвижным, без малейших признаков жизни.

Днём с работы позвонил Сергею Николаевичу — сооб­щил ему о смерти нашего общего приятеля. Договорились вместе вечером похоронить сурка.

Пришли вечером, открываем дверь в комнату, а нам навстречу... „ Хочу-куч-кучук!" Он и не собирался умирать. Просто, как и положено суркам, впал в зимнюю спячку. Заснул. Все его родичи засыпают, забравшись в тёплые норы, еще в сентябре. А наш Кучук, попав в непривычные условия, долго боролся со сном и только в ноябре заснул.

Зиму он так и провёл в комнате.

Сурок, свернувшись клубком, крепко спал в ящике. Два-три раза в неделю он полупросыпался, расправлял окостеневшие лапки, не раскрывая глаз, вяло жевал при­готовленную ему пищу и, повернувшись на другой бок, снова засыпал.

Окончательно пробудился Кучук в конце апреля. Це­лый месяц он непрерывно жевал — восстанавливал силы. Ел всё: хлеб, печенье, свёклу, конфеты, борщ, даже. .. сосиски. И по ночам из ящика доносился звук жующих челюстей: он и в темноте продолжал жевать.

Весной, уезжая в экспедицию, я взял с собой Кучука. Дней пять он жил со мной в палатке. Днём бродил по лагерю, не выходя за его границы, на ночь, едва солнце касалось горизонта, укладывался спать под кроватью в палатке...

А лагерь стоял на прошлогоднем месте, рядом с су­рочьим городком. Однажды утром Кучук прислушался к пересвисту соседей, вышел из лагеря и ночевать в па­латку не вернулся.

Через два дня, к вечеру, прибежал, царапнул меня лапой, требуя еды, наспех, торопливо пожевал и надолго исчез.

Вторично он появился только через три месяца — в кон­це августа. Пришёл к моей палатке и крикнул: „Ку-чук". За лето он очень вырос, растолстел. Шерсть на его шубке стала длинной, шелковистой. Я покормил Кучука последний раз и простился с ним. На следующий день мы уехали.

Худ. П.А.ПанченкоХуд. П.А.ПанченкоИ вот, спустя три года, мы вновь ехали по знакомым местам.

Вдруг я увидел, что через дорогу бежит сурок на трёх лапах, четвёртую — правую переднюю — бережно при­жимая к груди. Я выпрыгнул из кабины и крикнул:,, Кучук ?!"

Зверёк остановился, будто ударился о невидимую сте­ну. Замер, повернулся в мою сторону. В пяти шагах от него остановился и я. Он внимательно изучал меня чёр­ными пуговицами выпуклых глаз, шевелил хоботком смеш­ного горбатенького носа. Узнает или нет? Три года прошло... „Кучук, милый!" Он вдруг выпрямился, встал столбиком на задние лапы и ответил: „Коч-коч, кучук!" Он узнал меня и, как прежде, только издали, крикнул, здороваясь: „Куч-куч, кучук". Я протянул руку, сделал к нему шаг, другой, коснулся короткого рыжего ушка. Хотел по старой памяти погладить, но Кучук отбежал, свистнул и словно провалился в незамеченной мною норе.

На этот раз лагерь наш стоял в другом месте. Но я часто приезжал в „гости" к Кучуку, привозил и оставлял на сторожевом бугорке лакомства. Иногда сурок сам приходил ко мне и брал из рук еду, но чаще стоял в стороне и тихонечко похрюкивал: „ Коч, коч-кочу".

Несколько раз я заставал рядом с Кучуком маленьких пушистых сурчат. При моём приближении они торопливо скрывались в норе и оттуда таращили чёрные глазёнки, тихо пересвистывались. Я уверен, что они восхищались смелостью своего отца: какой храбрый — стоит рядом с человеком и не пытается убежать от него!

 

к содержанию