Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

БАРАН-НЕПОМНЯЩИЙ

(М.Е. Салтыков-Щедрин)

 

Краткий анализ произведений М.Е. Салтыкова-Щедрина

 

Домашние бараны с незапамятных времен живут в порабощении у чело­века; их настоящие              родоначальники неизвестны.

Брем

 

Были ли когда-нибудь домашние бараны «вольными» — история об этом умалчивает. В самой глубокой древности патриархи уже обладали стадами прирученных баранов, и за­тем через все века баран проходит распространенным по всему лицу земли в качестве животного, как бы нарочито на потребу человека созданного. Человек, в свою очередь, со­здает целые особые породы баранов, почти не имеющие меж­ду собою ничего общего. Одних воспитывают для мяса, дру­гих — для сала, третьих — ради теплых овчин, четвертых — ради обильной и мягкой волны.

Сами домашние бараны, конечно, всего меньше о вольном прародителе своем помнят, а просто знают себя принадле­жащими к той породе, в которой застал их момент рождения. Этот момент составляет исходную точку личной бараньей исто­рии, но даже и он постепенно тускнеет, по мере вступления барана в зрелый возраст. Так что истинно мудрым называется только тот баран, который ничего не помнит и не сознает, кроме травы, сена и месятки, предлагаемых ему в пищу.

Однако грех да беда на кого не живет. Спал однажды некоторый баран и увидел сон. Должно быть, не одну месятку во сне видел, потому что проснулся тревожный и долго глазами чего-то искал.

Стал он припоминать, что такое случилось; но, хоть убей, ничего вспомнить не мог. Даль какая-то, серебряным светом подернутая, и больше ничего. Только смутное ощущение этой бесформенной серебряной дали осталось в нем, но никакого определенного очертания, ни одного живого образа...

— Овца! а овца! что я такое во сне видел? — спросил он лежащую рядом овцу, которая, яко воистину овца, отроду снов не видала.

— Спи, выдумщик!— сердито отвечала овца.— Не для того тебя из-за моря привезли, чтоб сны видеть да модника из себя представлять!

Баран был породистый, английский меринос. Помещик Иван Созонтыч Растаковский шальные деньги за него запла­тил и великие на него надежды возлагал. Но, конечно, не для того он его из-за моря вывез, чтоб от него поколение умных баранов пошло, а для того, чтоб он создал для своего хозяи­на стадо тонкорунных овец.

И в первое время по приезде его на место баран действи­тельно зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Ни о чем он не рассуждал, ничем не интересовался, даже не по­нимал, куда и зачем его привезли, а просто-напросто жил да поживал. Что же касается до вопроса о том, что такое баран и какие его права и обязанности, то баран не только никаких пропаганд по этому предмету не распространял, но едва ли даже подозревал, что подобные вопросы могут бараньи го­ловы волновать. Но это-то именно и помогало ему выполнять баранье дело настолько пунктуально и добросовестно, что Иван Созонтыч и сам нарадоваться на него не мог и соседей любоваться водил: смотрите!

И вдруг этот сон... Что это был за сон, баран решительно не мог сообразить. Он чувствовал только, что в существова­ние его вторглось нечто необычное, какая-то тревога, тоска. И хлев у него, по-видимому, тот же, и корм тот же, и то же стадо овец, предоставленное ему для усовершенствования, а ему ни до чего как будто бы дела нет. Бродит он по хлеву, как потерянный, и только и дела блеет:

— Что такое я во сне видел? растолкуйте мне, что такое я видел?

Но овцы не высказывали ни малейшего сочувствия к его тревогам и даже не без ядовитости называли его умником и филозофом, что, как известно, на овечьем языке имеет значе­ние худшее, нежели «моветон».

С тех пор как он начал сны видеть, овцы с горечью вспо­минали о простом, шлёнской породы, баране, который перед тем четыре года сряду ими помыкал, но под конец, за выслугу лет, был определен на кухню и там без вести пропал (видели только, как его из кухни на блюде с триумфом в господский дом пронесли). То-то был настоящий служилый баран! Ни­когда никаких снов он не видел, никаких тревог не ощущал, а делал свое дело по точному разуму бараньего устава — и больше ничего знать не хотел. И что же! его, старого и испы­танного слугу, уволили, а на его место определили какого-то празднолюбца, мечтателя, который с утра до вечера неведомо о чем блеет, а они, овцы, между тем ходят яловы!

— Совсем нас этот аглецкой олух не совершенствует! — жаловались овцы овчару Никите.— Как бы нам за него, за фофана, перед Иваном Созонтычем в ответе не быть?

— Успокойтесь, милые! — обнадежил их Никита.— Зав­тра мы его выстрижем, а потом крапивой высечем — шелко­вый будет!

Однако расчеты Никиты не оправдались. Барана выстриг­ли, высекли, а он в ту же ночь опять сон увидел.

С тех пор сны не покидали его. Не успеет он ноги под себя подогнуть, как дрема уже сторожит его, не разбирая, день или ночь на дворе.

И как только он закроет глаза, то весь словно преобра­зится, и лицо у него словно не баранье сделается, а серьез­ное, строгое, как у старого, благомысленного мужичка из тех, что в старинные годы «министрами» называли. Так что вся­кий, кто ни пройдет мимо, непременно скажет: не на скотном дворе этому барану место — ему бы бурмистром следовало быть!

Тем не менее сколько он ни подстерегал себя, чтобы вос­становить в памяти только что виденный сон, усилия его по-прежнему оставались напрасными.

Он помнил, что во сне перед ним проходили живые образы и даже целые картины, созерцание которых приводило его в восторженное состояние; но как только бодрственное со­стояние возвращалось, и образы и картины исчезали неведо­мо куда, и он опять становился заурядным бараном. Вся раз­ница заключалась лишь в том, что прежде он бодро шел навстречу своему бараньему делу, а теперь ходил ошеломлен­ный, чего-то, сдуру, искал, а чего именно — сам себе объяс­нить не мог... Баран, да еще меланхолик,— что, кроме ножа, может ожидать его в будущем?

Но, кроме перспективы ножа, положение барана и само по себе было мучительно. Нет боли горшей, нежели та, ко­торую приносят за собой бессильные порывания от тьмы к свету встревоженной бессознательности. Пристигнутое вне­запной жаждой бесформенных чаяний, бедное, подавленное существо мечется и изнемогает, не умея определить ни харак­тера этих чаяний, ни источника их.

Оно чувствует, что сердце его объято пламенем, и не знает, ради чего это пламя за­жглось; оно смутно чует, что мир не оканчивается стенами хлева, что за этими стенами открываются светлые, радужные перспективы, и не умеет наметить даже признаки этих пер­спектив; оно предчувствует свет, простор, свободу — и не мо­жет дать ответа на вопрос: что такое свет, простор, свобода...

По мере учащения снов волнение барана все больше и больше росло. Ниоткуда не видел он ни сочувствия, ни отве­та. Овцы с испугу жались друг к другу при его приближении; овчар Никита хотя, по-видимому, и знал нечто, но упорно молчал. Это был умный мужик, который до тонкости проник баранье дело и признавал для баранов только одну обяза­тельную аксиому.

— Коли ты в бараньем сословии уродился,— говорил он солидно,— в ём, значит, и живи!

Но именно этого-то баран и не мог выполнить. Именно «сословие»-то его и мучило, не потому, что ему худо было жить, а потому, что с тех пор, как он стал сны видеть, ему постоянно чуялось какое-то совсем другое «сословие».

Он не был в состоянии воспроизвести свои сны, но инстинкты его были настолько возбуждены, что, несмотря на неясность внутренней тревоги, поднявшейся в его существе, он уже не мог справиться с нею.

Тем не менее с течением времени тревоги его начали ути­хать, и он как будто даже остепенел. Но успокоение это не было последствием трезвого решения вступить на прежнюю баранью колею, а, напротив, скорее свидетельствовало об общем обессилении бараньего организма. Поэтому и пользы от него не вышло никакой.

Баран — очевидно, с предвзятым намерением — с утра до вечера спал, как будто искал обрести во сне те сладостные ощущения, в восстановлении которых отказывала ему бодрственная действительность...

В то же время он с каждым днем все больше и больше чах и хирел и наконец сделался до того поразительно худ, что глупые овцы, завидев его, начинали чихать и насмешливо между собой перешептываться. И по мере того как неразга­данный недуг овладевал им, лицо его становилось осмыслен­нее и осмысленнее. Овчары все до единого жалели об нем. Все знали, что он честный и бодрый баран и что ежели он не оправдал хозяйских надежд, то не по своей вине, а единст­венно потому, что его постигло какое-то глубокое несчастие, вовсе баранам не свойственное, но в то же время,— как мно­гие инстинктивно догадывались,— делающее ему лично ве­ликую честь.

Сам Иван Созонтыч сочувственно относился к страданиям барана. Не раз овчар Никита намекал, что самая лучшая раз­вязка в таком загадочном деле — нож, но Растаковский упор­но отклонял это предложение.

— Плакали мои денежки,— говорил он,— но не затем я их платил, чтобы шкурой его воспользоваться. Пускай своей смертью умрет!

И вот вожделенный момент просияния наступил. Над по­лями мерцала теплая, облитая лунным светом июньская ночь; тишина стояла кругом непробудная; не только люди притаились, но и вся природа как бы застыла в волшебном оцепенении.

В бараньем загоне все спало. Овцы, понурив головы, дре­мали около изгороди. Баран лежал одиноко посередке загона. Вдруг он быстро и тревожно вскочил. Выпрямил ноги, вытя­нул шею, поднял голову кверху и всем телом дрогнул. В этом выжидающем положении, как бы прислушиваясь и всматри­ваясь, простоял он несколько минут, и затем сильное, потря­сающее блеяние вырвалось из его груди...

Заслышав эти торжественно-агонизирующие звуки, овцы в испуге повскакали с своих мест и шарахнулись в сторону.

Сторожевой пес тоже проснулся и с лаем бросился приво­дить в порядок всполошившееся стадо. Но баран уже не об­ращал внимания на происшедший переполох: он весь ушел в созерцание.

Перед тускнеющим его взором воочию развернулась сла­достная тайна его снов...

Еще минута — и он дрогнул в последний раз. Засим ноги сами собой подогнулись под ним, и он мертвый рухнул на землю.

Иван Созонтыч был очень смертью его огорчен.

— И что за причина такая? — сетовал он вслух.— Все был баран как баран, и вдруг словно его осетило... Никита! ты пятьдесят лет в овчарах состоишь, стало быть, должен дурью эту породу знать: скажи, отчего над ним такая беда стряслась?

— Стало быть, «вольного барана» во сне увидел,— отве­тил Никита.— Увидать-то во сне увидал, а сообразить на­стоящим манером не мог... Вот он сначала затосковал, а со временем и издох. Все равно как из нашего брата бывает...

Но Иван Созонтыч от дальнейшего объяснения укло­нился.

— Сие да послужит нам уроком! — похвалил он Ни­киту.— В другом месте из этого барана, может быть, козел бы вышел, а по нашему месту такое правило: ежели ты ба­ран, так и оставайся бараном без дальних затей. И хозяину будет хорошо, и тебе хорошо, и государству приятно. И всего у тебя будет довольно: и травы, и сена, и месятки. И овцы к тебе будут ласковы... Так ли, Никита?

— Это так точно, Иван Созонтыч! — отозвался Никита.

 

 к содержанию