Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.
>

 

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МУРАВЬИШКИ

(В. Бианки)

 

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваЗалез муравьишка на берёзу. Долез до вер­шины, посмотрел вниз, а там, на земле, его родной муравейник чуть виден.

Муравьишка сел на листок и думает:

«Отдохну немножко — и вниз».

У Муравьёв ведь строго: только солнышко на закат — все домой бегут. Сядет солнце, муравьи все ходы и выходы закроют — и спать. А кто опоздал, тот хоть на улице ночуй.

Солнце уже к лесу спускалось.

Муравей сидит на листке и думает:

«Ничего, поспею: вниз ведь скорей».

А листок был плохой: жёлтый, сухой. Дунул ветер и сорвал его с ветки.

Несётся листок через лес, над рекой, над деревней.

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваЛетит муравьишка на листке, качается — чуть жив от страха.

Занёс ветер листок на луг за деревней да там и бросил.

Упал листок на камень, муравьишка себе ноги отшиб. Лежит и думает:

«Пропала моя головушка! Не добраться мне теперь до дому. Место кругом ровное. Был бы здоров — сразу бы добежал, да вот беда — ноги болят. Обидно, хоть землю кусай!»

Смотрит муравьишка — рядом гусеница-земле­мер лежит. Червяк червяком, только спереди ножки и сзади ножки.


Муравьишка говорит землемеру:

— Землемер, землемер, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— А кусаться не будешь?

— Кусаться не буду.

— Ну, садись, подвезу.

Муравьишка вскарабкался на спину земле­меру. Тот изогнулся дугой, задние ноги к перед­ним приставил, хвост к голове. Потом вдруг встал во весь рост да так и лёг на землю пал­кой. Отмерил на земле, сколько в нём росту, и опять в дугу скрючился. Так и пошёл, так и пошёл землю мерить. Муравьишка то к земле летит, то к небу — то вниз головой, то вверх.

— Не могу больше, — кричит, — стой! А то укушу.

Остановился землемер, вытянулся по земле. Муравьишка слез, еле отдышался.

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваОгляделся. Видит — луг впереди, на лугу трава скошенная лежит. А по лугу паук-сеноко­сец шагает: ноги — как ходули, между ног голо­ва качается.

— Паук, а паук, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— Ну что ж, садись, подвезу.

Пришлось муравьишке по паучьей ноге вверх лезть до коленки, а с коленки вниз спускаться пауку на спину: коленки у сенокосца торчат выше спины.

Начал паук свои ходули переставлять — одна нога тут, другая там; все восемь ног, будто спицы, в глазах у муравьишки замелькали. А идёт паук не быстро, брюхом по земле чир­кает. Надоела муравьишке такая езда. Чуть бы­ло не укусил он паука. Да тут, на счастье, вышли они на гладкую дорожку. Остановился паук.

— Слезай, — говорит. — Вон жужелица бе­жит: она резвей меня.

Слез муравьишка.

— Жужелка, жужелка, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— Садись, прокачу.

Рис. Е.РачёваРис. Е.Рачёва

Только успел муравьишка вскарабкаться жу­желице на спину, она как пустится бежать! Ноги у неё ровные, как у коня. Бежит шестиногий конь, бежит не трясёт, будто по воздуху летит.

Вмиг домчались до картофельного поля.

— А теперь слезай, — говорит жужелица, — не с моими ногами по картофельным грядам прыгать. Другого коня бери.

Пришлось слезть.

Картофельная ботва для муравьишки — лес густой. Тут и со здоровыми ногами целый день бежать, а солнце уж низко.

Вдруг слышит муравьишка — пищит кто-то:

— А ну, муравей, полезай ко мне на спину, поскачем.

Обернулся муравьишка — стоит рядом жучок-блошачок, чуть от земли видно.

— Да ты маленький! Тебе меня не поднять.

— А ты-то большой! Лезь, говорю.

Кое-как уместился муравей на спине у блошака. Только-только ножки поставил.

— Влез?

— Ну, влез.

—  А влез, так держись.

Рис. Е.РачёваРис. Е.Рачёва

Блошачок подобрал под себя толстые задние ножки, а они у него, как пружинки, складные,— да щёлк! — распрямил их. Глядь, уж он на гряд­ке сидит. Щёлк! — на другой. Щёлк! — на третьей.

Так весь огород и отщёлкал блошачок, до самого забора.

Муравьишка спрашивает:

— А через забор можешь?

— Через забор не могу: высок очень. Ты кузнечика попроси: он может.

— Кузнечик, кузнечик, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— Садись на загривок.

Сел муравьишка кузнечику на загривок.

Кузнечик сложил свои длинные задние ноги пополам, потом разом выпрямил их и подскочил высоко в воздух, как блошачок. Но тут с трес­ком развернулись у него за спиной крылья, пе­ренесли кузнечика через забор и тихонько опу­стили на землю.

— Стоп! — говорит кузнечик. — Приехали.

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваМуравьишка глядит вперёд, а там река: год по ней плыви — не переплывёшь.

А солнце ещё ниже.

Кузнечик говорит:

— Через реку и мне не перескочить: очень уж широкая. Стой-ка, я водомерку кликну: бу­дет тебе перевозчик.

Затрещал по-своему, глядь — бежит по воде лодочка на ножках.

Подбежала.

Нет, не лодочка, а водомерка-клоп.

— Водомер, водомер, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— Ладно, садись, перевезу.

Сел муравьишка. Водомер подпрыгнул и за­шагал по воде, как посуху. А солнце уж совсем низко.

— Миленький, пошибче! — просит муравьиш­ка. — Меня домой не пустят.

— Можно и пошибче, — говорит водомер. Да как припустит! Оттолкнётся, оттолкнётся ножками и катит-скользит по воде, как по льду. Живо на том берегу очутился.

— А по земле не можешь? — спрашивает му­равьишка.

— По земле мне трудно: ноги не скользят. Да и гляди-ка: впереди-то лес. Ищи себе друго­го коня. 

Посмотрел муравьишка вперёд и видит: сто­ит над рекой лес высокий, до самого неба. И солнце за ним уже скрылось.

Нет, не попасть муравьишке домой!

— Гляди, — говорит водомер, — вот тебе и конь ползёт;

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваВидит муравьишка: ползёт мимо майский хрущ — тяжёлый жук, неуклюжий жук. Разве на таком коне далеко ускачешь?

Всё-таки послушался водомера:

— Хрущ, хрущ, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— А ты где живёшь?

— В муравейнике за лесом.

— Далеконько... Ну, что с тобой делать! Садись, довезу.

Полез муравьишка по жёсткому жучьему боку.

— Сел, что ли?

— Сел.

— А куда сел?

— На спину. 

— Эх, глупый! Полезай на голову.

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваВлез муравьишка жуку на голову. И хорошо, что не остался на спине: разломил жук спину надвое — два жёстких крыла приподнял. Крылья у жука точно два перевёрнутых корытца, а из-под них другие крылышки лезут, разворачи­ваются тоненькие, прозрачные, шире и длиннее верхних.

Стал жук пыхтеть, надуваться: уф, уф, уф! Будто мотор заводит.

— Дяденька, — просит муравьишка, — поско­рей! Миленький, поживей!

Не отвечает жук, только пыхтит: уф, уф, уф!

Вдруг затрепетали тонкие крылышки, зарабо­тали — жжж! тук-тук-тук!..

Поднялся хрущ на воздух. Как пробку выки­нуло его ветром вверх, выше леса.

Муравьишка сверху видит: солнышко уже краем землю зацепило.

Как помчал хрущ, у муравьишки даже дух захватило.

Жжж! Тук-тук-тук! Несётся жук, буравит воздух, как пуля.

Мелькнул под ним лес — и пропал.

А вот и берёза знакомая, и муравейник под ней.

Над самой вершиной берёзы выключил жук мотор и — шлёп! — сел на сук.

— Дяденька, миленький! — взмолился му­равьишка. — А вниз-то мне как? У меня ведь ножки болят, я себе шею сломаю.

Сложил жук тонкие крылышки вдоль спины. Сверху жёсткими корытцами прикрыл. Кончики тонких крыльев аккуратно под корытца убрал. Подумал и говорит:

— А уж как тебе вниз спуститься, не знаю. Я на муравейник не полечу: уж больно вы, муравьи, кусаетесь. Добирайся сам как знаешь.

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваГлянул муравьишка вниз, а там, под самой берёзой, его дом родной. Глянул на солнышко — солнышко уже по пояс в землю ушло.

Глянул вокруг себя — сучья да листья, листья да сучья. Не попасть муравьишке домой, хоть вниз головой бросайся!

Вдруг видит: рядом на листке гусеница-листовёртка сидит, шёлковую нитку из себя тянет, тя­нет и на сучок мотает.

— Гусеница, гусеница, спусти меня домой. Последняя мне минуточка осталась — не пустят меня домой ночевать.

— Отстань! Видишь, дело делаю — пряжу пряду.

— Все меня жалели, никто не гнал, ты первая!

Не удержался муравьишка, кинулся на неё да как куснёт!

С перепугу гусеница лапки поджала да кувырк с листа! — и полетела вниз. А муравьиш­ка на ней висит, крепко вцепился.

Только недолго они падали: что-то их сверху — дёрг!

И закачались они оба на шёлковой ниточке: ниточка-то на сучок была намотана.

Качается муравьишка на листовёртке, как на качелях. А ниточка всё длинней, длинней, длин­ней делается: выматывается у листовёртки из брюшка, тянется, не рвётся.

Муравьишка с листовёрткой всё ниже, ниже, ниже опускаются.

А внизу, в муравейнике, муравьи хлопочут, спешат: входы-выходы закрывают.

Все закрыли, один — последний — вход остался.

Муравьишка с гусеницы — кувырк! — и домой.

Тут и солнышко зашло.

вернуться к содержанию

 

ПЛАВУНЧИК

(В. Бианки)

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваПреудивительная у нас водится птичка. На­зывается плавунчик.

Где бы вы ни жили летом — на Волге, на Кавказе или в жарких степях Казахстана, под Ленинградом, под Москвой или на Камчатке, — всюду вы можете этих птичек встретить. И всег­да неожиданно. А назавтра придёте туда, где их видели, — их уж нет. 

Ищите их на море, в озере, на реке, в пру­ду. Даже если около вашего дома есть просто большая яма, — и тут вам могут попасться на глаза плавунчики. Была бы в яме вода.

Птички эти из куликов. Кулики — стройные такие птицы, на очень длинных ногах и с очень длинным носом. Живут больше по болотам, по берегам рек, озёр. Но они не плавают, не ныря­ют: только бегают у воды по берегу и кланяют­ся, кланяются носом до земли. Носом они до­стают себе еду в тине, в иле, под камешками или в траве.

Кулики-то плавунчики — кулики, да у них, как говорит мой сынишка, всё шиворот-навыворот. Носик у них не такой уж длинный, ножки тоже. И редко увидишь их на берегу: они всё плавают.

Спросите, на кого плавунчики похожи? Как их узнать, если встретишь?

Узнать их очень легко. Ростом плавунчики примерно со скворца. Похожи они на те наряд­ные цветные поплавки, что покупают молодые удильщики в городских магазинах. Особенно по­хожи, когда сидят на воде: сидят и танцуют на волнах, как поплавки. Сами белые, и серые, и красноватенькие — пестро расписаны.

И всегда их целая стайка. Народ они очень дружный. Одиночку редко-редко встретишь. Они всё в компании.

Сынишка мой, когда в прошлом году в пер­вый раз их увидел, очень удивился. Пришёл до­мой и говорит:

—  Что за птиц таких я видел, просто не пойму! Идёшь — все птицы от тебя удирают, раз­летаются, а эти и не думают. Плавают у самого берега. Я подхожу — они не только не улетают, даже отплыть подальше не хотят. Кувыркаются головой под воду, как маленькие уточки. Ни ми­нуты не посидят спокойно: кружатся жуками на воде. А то в чехарду начнут играть: прыгают друг через друга, перепархивают — и опять на воду садятся.

Жили мы прошлый год в деревне на Урале. Домик наш стоял на самом берегу реки Камы. И всё лето стайки плавунчиков плавали у нас перед глазами — прямо из окошек видно. Сего­дня плавает стайка, а завтра исчезнет. Пройдёт два-три дня — другая стайка появится. И так всё лето.

Сынишка мой говорит:

— Вот бездельники! Другие птицы — всё на гнёздах, птенцов выводят. А эти ничего не де­лают, только в чехарду на воде играют всё лето. Наверно, это петушки: красивенькие такие, яр­кие. У всех птиц самцы красивей самок. Наш Петька вон какой франт, а курочки — серенькие.

Я ему объяснил, что он ошибается. У пла­вунчиков как раз наоборот: петушки серенькие, а курочки франтихи, ярко одеты. Далеко на се­вере, в тундре, весной курочки снесут в гнёзда яйца — и до свидания! Улетают. Петушки одни на гнёздах сидят, детей выводят, потом учат их, как жить. А курочки-франтихи всё лето по всей нашей стране летают, путешествуют себе с мес­та на место.

Сынишка мой говорит:

— Это просто какие-то птички шиворот-на­выворот! А всё-таки я их шибко полюбил, пото­му что они меня не боятся. Будто знают, что я их не трону и плохого им не сделаю. Хорошие они.

— Очень хорошие, — согласился я.

И вот раз утром прибегает мой сынишка до­мой с Камы. Он рыбу ходил удить на реку.

Прибегает и говорит:

— Смотрите, кого я принёс.

Лезет себе за пазуху, вынимает оттуда жи­вого плавунчика и пускает его на пол.

— Я, — говорит, — сидел на берегу с удочкой. Вдруг две вороны летят. Кричат, каркают. А впе­реди них, смотрю, какая-то маленькая птичка мчится. Вороны её ловят, схватить хотят. Она из стороны в сторону бросается, кричит. Увиде­ла меня — и прямо ко мне. Примчалась — и в ноги мне. И сидит. «Туик!» — говорит. Я сразу понял: «Защити меня», — просит. Ну, я на ворон удочкой замахал, закричал. Они покружились, видят — со мной не справиться, и отлетели. Я нагнулся, взял плавунчика в руки. Он и не думает улетать. Я удочку смотал — домой с ним. Вот он — видите какой.

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваПлавунчик ходит себе по избе, нас ничуточки не боится.

Думали мы, думали, что с ним делать. Ко­нечно, такая милая птичка — радость в доме. Но чем её кормить? И ведь ей плавать надо. Дер­жать дома трудно.

Решили выпустить.

В деревне-то, конечно, нельзя выпускать: тут кошки, собаки и те две вороны. Решили плавунчика отнести подальше.

Сынишка наклонился, взял его в руки. Он ничего — пожалуйста! Точно век с людьми в избе жил.

Пошли мы с сынишкой за околицу, через поле, в лес.

В лесу, среди вырубки, знал я такую боль­шую яму с водой. Тины там, корму всякого птичьего много было. Днём туда разные кулики прилетали — покормиться, а на ночь — утки.

На этой яме мой сынишка и выпустил пла­вунчика. Плавунчик порхнул на воду, пискнул нам два раза — туик, туик, — вроде, значит, «спасибо» сказал, «до свиданья», и как ни в чём не бывало принялся жуком кружить по во­де, пить и есть.

Долго мы стояли с сынишкой, любовались им.

Наконец я говорю:

— Ну, пойдём. Мама давно уж, верно, нас с обедом ждёт. А плавунчик забудет нас, улетит отсюда на Каму — к своей стайке. Птица воль­ная, ей так хорошо.

Ушли мы. Но я ошибся: плавунчик не улетел и не забыл нас.

Через два дня пришли мы с сынишкой на эту яму: уток я хотел настрелять. Спрятались в елушках на берегу.

Уж солнце за лес село. Тут вдруг что-то мелькнуло у нас над головой, и видим — пла­вунчик наш на воду садится!

Я высунулся из елушек, машу на него рукой:

— Кыш, кыш, улетай отсюда скорей!

А он посмотрел на меня, — туик! — пискнул, вроде «здравствуй» сказал, и плывёт к нам. Подплыл и у наших ног кувыркается, тинку со дна носом достаёт — закусывает.

Сынишка говорит:

— Пойдём-ка, пап, домой лучше. А то ещё ты моего плавунчика вместо утки подстрелишь, как стемнеет.

Так и ушли, ни разу не выстрелив.

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваИ больше уж не пришлось мне на этой яме охотиться: плавунчик наш привычку взял каж­дый вечер сюда прилетать. Плавает среди уток, кружит по воде — ну, как тут стрелять: дробь разлетится, ненароком и его заденет.

Пришла пора — с севера, из тундры, приле­тели стайки сереньких плавунчиков: петушки со своими воспитанниками — молодыми. Поплавали немножко на Каме все вместе — с франтихами-самочками. И исчезли.

Это они в своё осеннее путешествие отпра­вились на зимовки. А зимовки у них в далёких жарких странах — в Индии, в Индокитае и ещё дальше.

Улетел с ними и наш плавунчик.

Но весной он опять прилетит.

И, пожалуйста, ребята, если где встретите его или других плавунчиков, — не трогайте их, не пугайте! Они ведь совсем беззащитные и, главное, очень уж верят людям. А ведь так приятно, так хорошо на душе становится, когда в тебя крепко верят и ждут от тебя только хо­рошего. Особенно когда так в тебя верит без­защитное маленькое существо.

Пусть хоть птичка.

вернуться к содержанию

 

ЛУПЛЕНЫЙ БОЧОК

(В. Бианки)

 

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваДумаете, все зайцы одинаковые, все трусы? Нет, зайцы тоже разные бывают. Спросите вот моего сынишку, какого мы раз поймали сканда­листа.

Мы были на охоте в лесу. Втроём: сынишка, я и Джим. Джим — это собачка наша. Коротко­ножка, уши до земли, хвостик куцый. Замеча­тельная охотничья собачка, хоть и старенькая: всякую дичь разыщет, на крыло поднимет, а подстреленную поймает, схватит и осторожно, не помяв ни пёрышка, подаст прямо в руки. Необыкновенно умный и добрый у нас Джим. С другими собаками не дерётся, никого никогда не кусает, всем знакомым людям при встрече хвостиком часто-часто машет и, знаете, так по-собачьи, приветливо улыбается.

На охоте мы были сухой осенью — уже лист с деревьев падал, а дождей больших ещё не было. В это время охотиться в лесу всего труд­ней: высохший лист гремит под ногами, дичь тебя далеко слышит и видит сквозь поредевший кустарник и, не допустив, улетает.

Вдруг слышу — Джим залаял, залаял в ку­стах и вдруг замолк.

«На кого это он?» — думаю. И приготовился стрелять.

Но оттуда, из кустов, никто не вылетел.

А сынишка уже там — и кричит мне из кустов:

— Папа, папа, беги скорей! Кого Джим-то в плен взял!

Я к ним. И вижу: Джим лежит врастяжку на земле, а передними лапами зайчонка прижал к листьям, держит его. Зайчонок верещит отчаянно, Джим хвостиком часто-часто виляет, а сынишка мой стоит над ними и не знает, что ему делать.

Я подошёл, взял зайчонка у Джима. Держу зайчонка двумя пальцами за шиворот, — он ещё пуще верещит, лапками от меня отбивается.

Сынишка говорит:

— Это он на тебя сердится. Кричит: «Как ты смеешь меня, такого маленького, обижать!»

И вправду похоже было, что зайчонок что-то эдакое кричал.

А Джим на задние лапы встал, передними мне в колени упёрся и лижет зайчонка: успока­ивает его — что, значит, не бойся, не таковские мы, ничего плохого тебе не сделаем.

Тут вдруг сынишка говорит:

— Смотри, папа, у него левый бочок луп­леный.

Смотрю: на левом боку у зайчонка плешинка. Шерсть содрана, голая кожа — с пятак кружок.

— Эге! — говорю. — Да ведь это мне знако­мый зайчишка! Он от дяди Серёжи сбежал. Полезай-ка, дружок, в карман.

Осторожно его под пузечко перехватил и су­нул в свою охотничью куртку, в спинной карман. Такой у меня карман есть в куртке: во всю спину, а по бокам — пуговицы. Очень удобно в нём стреляную дичь носить и всякую всячину, что, бывает, на охоте попадается.

Зайчонку там темно, тепло, он и притих.

И сразу мы домой пошли.

По дороге мне пришлось, конечно, всё по­дробно рассказать сынишке, откуда я этого зай­чонка знаю и отчего у него бочок лупленый.

Дядя Серёжа — приятель мой, тоже охотник — живёт на краю деревни, у самого леса. Зайчонка он поймал недели три назад — совсем ещё крошкой — у себя в саду под кустом смо­родины. Этот зайчонок из листопадничков. У зай­чих первые зайчата родятся весной, когда ещё снег корочкой — наст. И называются они настовичками. А последние в году родятся осенью, когда уже лист с деревьев начинает падать. Их охотники так и зовут листопадничками.

Дядя Серёжа очень этому зайчонку обрадо­вался. Вот почему: у него, у дяди Серёжи, не так давно ощенилась дворовая собака, по клич­ке Клеопарда. Щенят всех он ещё раньше зна­комым своим обещал. А как их у матери отни­мешь? И без того злющая, Клеопарда совсем с ума сойдёт, на всех начнёт кидаться. Дядя Серёжа и придумал зайчонка ей вместо щенят подложить, чтобы не скучала, не люто­вала.

Так и сделал.

Щенята в ящике сидели. Он их оттуда взял, когда матери не было, а на их место зайчонка положил.

Клеопарда пришла — щенят нет, а сидит в ящике малая зверюшка и её собачьим запахом пахнет: в ящике-то всё с её запахом.

Она и не тронула зайчонка: своим признала. Утешилась им. Кости ему стала таскать, лучшие куски мяса. От такой пищи зайчонок живо бы ножки протянул, да дядя Серёжа кормил его молоком и капустой. Так и не научила Клео­парда своего приёмыша кости глодать и мясо есть — её собачью пищу. Зато научила своей собачьей храбрости.

Клеопарда была отличным сторожем и к хо­зяйскому дому никого не подпускала — ни чужо­го человека, ни собак. С таким злобным видом вылетала им навстречу, что редкая собака не подожмёт хвоста и не пустится наутёк, не дожи­даясь, пока эта серая злюка сшибёт с ног. Ростом она была с волчицу.

Зайчонок взрослел быстро. Зайчихи своих детей и двух недель не кормят. По-заячьему, двухнедельный зайчонок уже большим считается и должен сам себе разные вкусные травки ра­зыскивать и прятаться от собак.

Этот зайчонок, хоть ещё махонький, живо из ящика выскочил и бегал по всему двору за своей названой матерью. И во всём ей, как обезьянка, подражал. Клеопарда с места — и он за ней. Она на собаку — и он тоже. Она кус­нёт — и он старается куснуть собаку. А зубы у него передние — видели зайцев? — длинные, острые, ветки перегрызают. Как куснёт — из со­баки шерсть летит! Собаке не до него: только бы от Клеопарды отбиться. Он, зайчонок, и по­терял всякий страх перед собаками. Как где увидит, так и несётся навстречу — кусаться. Храбрей волчонка стал. Соседские собаки все его боялись.

Да вот раз забрёл на двор к дяде Серёже какой-то дальний щенок, который ни Клеопарды не знал, ни храброго её сынишки...

Клеопарды тут не случилось поблизости, а зайчонок её, напившись молочка, спал на сене под ящиком.

Щенок подбежал к ящику — зайчишка! И ки­нулся на него.

Собака, конечно, не то, что заяц. Если по-заячьи двухнедельный зайчонок уже большим считается, то у трёхнедельной собачонки ещё только глаза прорезаются. Она и в три месяца считается щенком.

Этому щенку месяца четыре уже стукнуло от роду, а он был ещё совсем глупый. Очень хотелось ему зайца поймать. А как за дело взяться толком, он не знал — не приходилось ему ещё на охоте бывать. Он прыгнул на зай­чонка и хвать его зубами за бочок! Надо бы за шиворот или ещё как, а он за бок.

Ну конечно, шерсти клок выдрал порядоч­ный, плешинку на боку сделал, а удержать не мог. Зайчонок как вскочит, как махнёт с пере­пугу через ящик — только его щенок и видел! А тут ещё Клеопарда прибежала — пришлось щенку поскорей убираться со двора подобру-поздорову.

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваКлеопарда своему зайчонку рану зализала. Известно ведь: собачий язык лучше всякого ле­карства и раны залечивает превосходно. Но зайчонок после этого случая жить на дворе у дяди Серёжи больше не захотел. Ночью пролез сквозь забор — и в лес.

Да вот трёх дней не прошло, Джим наш его в лесу поймал...

Сынишка рассказ мой выслушал и губы на­дул, чуть не плачет. 

— Ну вот, — говорит, — ты его, значит, дяде Серёже несёшь! А я думал, он у нас поживёт...

— Что ж, — говорю, — сегодня-то, уж конеч­но, у нас переночует, а завтра сходим к дяде Серёже, попросим. Если ему не надо, может, и уступит нам.

Мы пришли домой, и я выпустил зайчонка на пол.

Он сразу в угол, под лавку, — и спрятал­ся там.

Сынишка налил ему блюдечко молока, зовёт его:

— Лупленый Бочок, Лупленый Бочок, иди молочко пить. Сладкое!

Зайчонок не выходит.

Сынишка полез за ним под лавку, схватил его за шиворот, вытащил. Зайчонок верещит, задними лапами дрыгает.

— Глупенький, мы же люди, — объясняет ему сынишка, — мы тебя не обидим!

А зайчонок изловчился — и цоп его зубами за палец! Так куснул, что даже кровь пошла.

Сынишка вскрикнул, выпустил его.

Зайчонок опять под лавку.

Тут наш котёнок — у нас ещё котёнок тогда был, ростом поменьше зайчонка, — подбежал к блюдечку и начал лакать из него молоко.

Лупленый Бочок как выскочит, как кинется на него, как куснёт!

Котёнок птицей от него на печку взвился!

Сынишка сквозь слёзы улыбается:

— Вот так заяц!

Мы поужинали, и Джим первый улёгся спать на своё место — у него свой матрасик в углу. Джим очень устал — ведь целый день по лесу бегал, дичь искал, старичок.

Смотрим — Лупленый Бочок к нему ковы­ляет. Сел на задние лапы, а передними вдруг как забарабанит по Джиму!

Джим вскочил и, ворча и оборачиваясь, ушёл под лавку: не драться же с маленьким,—да всё-таки обидно свою постель такому уступать!..

А Лупленый Бочок преспокойно себе улёгся на его матрасике.

Переспали мы ночь. Утром встаём — Джим так и спит под лавкой на голом полу, а котё­нок всё на печке сидит, слезть боится.

Я сынишку спрашиваю:

— Ну что ж, пойдём к дяде Серёже зайчон­ка себе просить?

Рис. Е.РачёваРис. Е.РачёваСынишка посмотрел на котёнка, на Джима, на свой завязанный палец и говорит:

— Знаешь что? Пойдём лучше отнесём зай­чонка дяде Серёже насовсем.

Так мы и сделали. Ну как, в самом деле, такого скандалиста дома держать! Со всеми де­рётся. Уж на что добряк Джим — и с ним не ужился. 

Отнесли мы зайчонка дяде Серёже, а он го­ворит:

— Мне тоже такого не надо. Тащите его, откуда взяли.

Пришлось в лес нести. Там выпустили.

Зайчонок прыг-прыг — и в кусты. Даже «до свиданья» не сказал. Вот какие зайцы бывают.

 

вернуться к содержанию