Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

«ИЛИАДА» ГОМЕРА»:
ФОЛЬКЛОРНАЯ ТРАДИЦИЯ И ИНДИВИДУАЛЬНОЕ ТВОРЧЕСТВО

(В. Яхро)

 

Афина, опирающаяся на копье. Рельеф с афинского Акрополя. Мрамор. Середина 5 в. до н.э. Афины, музей АкрополяАфина, опирающаяся на копье. Рельеф с афинского Акрополя. Мрамор. Середина 5 в. до н.э. Афины, музей АкрополяСреди древнейших литературных произведений, вошедших и сокровищницу мировой культуры, трудно назвать такое, которое по силе н продолжительности влияния на последующие десятки поколений могло бы соперничать с «Илиадой», созданной и VIII веке до н.э.

Греки классической эпохи (V—IV вв. до н. э.) видели в Гомере поэта по преимуществу, Поэта с большой буквы. Аристотель, рассуждая в «Поэтике» о сущности художественного твор­чества, непрестанно обращался к гомеровскому эпосу как к со­временному, активному участнику литературной жизни его времени. Три столетия спустя, когда Вергилий работал над своей «Энеидой», другой римский поэт — Проперций, предвидя появление нового шедевра, возвещал, что «рождается нечто выше «Илиады», — произведение Гомера продолжало оставаться эталоном художественного совершенства. По истечении еще нескольких веков, почти на самом исходе античного мира, некий Квинт из Смирны сочинил огромную поэму в четырна­дцати книгах, названную «О том, что после Гомера»: своей за­дачей Квинт считал изложение событий под Троей, не охвачен­ных замыслом его гениального предшественника.

В отличие от многих других героев древнегреческой ли­тературы, заново вошедших в арсенал европейской культуры со времен Возрождения, персонажи гомеровского эпоса продолжали жить в сознании всего средневековья. От троянских вождей начинала историю франков «Хроника» VII века, сохранив­шаяся под именем некоего Фредегара, и ее примеру вплоть до XVI века следовали почти все историки и хронисты.
К середине XII века относится огромный стихотворный французский «Ро­ман о Трое» Бенуа де Сент-Мора, в два раза превышающий объем гомеровской «Илиады» и содержащий, в частности, зна­менитый эпизод о любви Троила и Брисеиды, использованный затем Боккаччо, Чосером и, наконец, Шекспиром в его «Троиле и Крессиде». В форме «Притчи о кралех» и «Повести о созда­нии и пленении Тройском и о конечном разорении, еже бысть при Давиде, царе июдейском» (!) герои сражения за древнюю Трою попали не позже XV века в круг чтения образованных лю­дей на Руси. И если в средневековой и раннеренессансной Европе персонажи троянского цикла нередко претерпевали такие фантастические перемены, что в них лишь с трудом можно узнать героев «Илиады», то у источника этих метамор­фоз находился все же сам Гомер: с ним спорили, его перетолко­вывали и опровергали, — не считаться с ним не могли.

Впрочем, предметом всякого рода противоречивых сужде­ний Гомер стал задолго до средних веков. Уже в древности, со­гласно античному двустишыо, «спорили семь городов» за право называться родиной великого поэта. Среди александрийских фи­лологов высказывались сомнения в принадлежности одному и тому же автору «Илиады» и «Одиссеи». Но все эти споры — сущая безделица по сравнению с размахом, который приобрела научная полемика вокруг гомеровского эпоса в новое время. Один лишь перечень работ, посвященных так называемому го­меровскому вопросу только за последние десятилетия, должен в
три-четыре раза превысить объем этого предисловия.

Самые различные, зачастую прямо противоположные мнения высказы­вались и высказываются буквально обо всем, что касается «Илиады» и ее автора: о том, является ли ее создателем один поэт или какой-то добросовестный «редактор» свел воедино раз­розненные героические песни; представляет ли она собой ре­зультат устного творчества или текст ее сразу же был задуман в письменной форме; существует ли историческая основа ска­зания о Троянской войне и где эту основу искать; являются ли средства изображения человека в «Илиаде» специфическими по сравнению с литературой нового времени или между художниками слова, в течение трех тысячелетий описывающими человека с его радостями и горестями, больше общего, чем различий?

Дать сколько-нибудь обстоятельный ответ на эти и мно­жество других вопросов было бы возможно только в обшир­нейшей монографии. Мы же попытаемся — по необходимости в очень сжатой форме — лишь ввести читателя в круг проблем современного гомероведения, причем начнем с таких, которые легче всего решаются с помощью наиболее объективного источ­ника — самого текста «Илиады».

 

1

Две стилевые особенности «Илиады» сразу бросятся в глаза даже самому неискушенному читателю.

Это, во-первых, неторопливость повествования, любовь к детальному описанию всего, что попадает в поле зрения поэта. Вот Агамемнон, желая испытать ахейское войско под Троей, созывает народное собрание и, готовясь произнести речь, под­нимается, держа в руках скипетр, — и Гомер сообщает, как скипетр этот, изготовленный Гефестом для Зевса, попал в кон­це концов в руки Агамемнона (II, 101—108). Вот Патрокл, снаряжаясь в бой, надевает на себя доспехи Ахилла, оставляя в стороне только копье своего друга, слишком тяжелое для его рук, — тем не менее сообщается история и этого копья, достав­шегося Ахиллу от отца (XVI, 140—144).

Это, во-вторых, многочисленные повторения, составляющие около одной трети всего текста «Илиады».

Повторяются постоянные эпитеты, прилагаемые либо к це­лой группе людей, либо к отдельным богам и героям: все вожди — «божественные», «вскормленные богами»; ахейцы — «прекраснопоножные»; троянские женщины — «волочащие одеж­ды»; Зевс — «молневержец», «тучегонитель»; Аполлон —
«сребролукий», «далекоразящий»; Агамемнон — «пастырь народов», «владыка мужей»; Ахилл — «быстроногий», Одиссей — «много­хитрый». Украшающие эпитеты вместе с именем, которое они определяют, чаще всего занимают фиксированное место в стихе и не зависят от излагаемой в данном случае ситуации. Естест­венно, что Ахилл назван «быстроногим», когда он стремительно мчится по полю битвы; но эпитет «быстроногий» сохраняется за ним и тогда, когда Ахилл выступает в народном собрании или принимает в своем шатре послов от Агамемнона. Небо носит определение «звездное», даже если действие происходит днем.

Повторяются стихи, характеризующие одинаковую ситуа­цию. О сраженном в бою воине: «С шумом на землю он пал, и взгремели на падшем доспехи» (первая половина стиха по­вторяется еще чаще). Прямая речь вводится несколькими фор­мулами: «Быстрые речи крылатые он устремил к Ахиллесу (Диомеду, Одиссею)», или, если говорит женщина: «Нежно ласкала рукой, называла и так говорила». Согласие с собесед­ником: «Так, справедливо ты все и разумно, о старец (о сын мой), вещаешь». В трудную минуту герои Гомера нередко обра­щаются к самим себе («Гневно вздохнул и вещал к своему бла­городному сердцу») или прерывают затянувшийся процесс раз­мышления однозначным вопросом: «Но не напрасно ль ты, сердце, в подобных волнуешься думах?» (В переводе Н. И. Гнедича тождественность гомеровских формул не всегда находит полное отражение; мы цитируем здесь те варианты, которые представляются наиболее близкими к оригиналу.)

Повторяются целые описания одинаковых действий: когда надевает доспехи Патрокл, это мало чем отличается от при­готовления к бою Париса (ср. III, 330—338, и XVI, 131—139).

Почти буквально повторяются сказанные однажды речи ге­роев, если возникает новая сюжетная ситуация: Патрокл изла­гает перед Ахиллом просьбу отпустить его в бой (XVI, 30—45), только незначительно изменяя слова, услышанные ранее от Нестора (XI, 793—802); ахейские послы, стремясь убедить Ахилла сменить гпев на милость, едва ли не слово в слово по­вторяют речь, которую произнес перед ними Агамемнон (IX, 122—157, и 264—299).

Все эти стилевые приемы, характерные для устной поэзии всех времен и народов, свидетельствуют о том, что «Илиада» создана в русле устойчивой фольклорной традиции, уходящей корнями в глубокую древность: постоянные формулы выраба­тываются и оттачиваются в языке сказителей веками. Поэтому легко понять древних греков, представлявших себе Гомера слепым певцом (аэдом), наподобие того Демодока, какой
изо­бражен в «Одиссее». Легко понять и увлечение современных англо-американских ученых поисками сложившихся ритмических формул даже там, где их на самом деле нет, — в новых исторических условиях возрождается представление о Гомере как певце-импровизаторе, свойственное античности и возродив­шееся во второй половине XVIII века благодаря интересу к «го­лосам народов». Между тем наряду с очевидными элементами традиционного фольклорного повествования в «Илиаде» встре­чаются не менее явные признаки индивидуального творчества ее автора. Не выходя пока за пределы стиля, обратим внимание читателя на гомеровские сравнения.

В принципе эпические сравнения восходят к исконному в устном творчестве параллелизму (— «...плачут, что река льет­ся, возрыдают, как ручьи шумят»), но у Гомера они редко встре­тятся в такой краткой и простой форме. Несравненно чаще го­меровские сравнения приобретают характер самостоятельной и вполне законченной картины, причем содержанием сравнений служат либо явления природы, либо зарисовки из повседнев­ного быта, сами по себе необычные для героического эпоса. Так, Патрокла, умоляющего помочь ахейцам, Ахилл сравнивает с младенцем, который с плачем просится на руки к матери (XVI, 7—11); Аякс, героически выдерживающий натиск троян­цев, сравнивается с ослом, упрямо выдерживающим палочные удары (XI, 550—565). Нередко сравнения настолько увлекают поэта, что даже чисто количественно подавляют «информацион­ную» сторону изложения. Примеры легко найти, открыв наугад любую страницу этой книги.

Вот ахейские вожди строят войско в боевой порядок, и племена аргивян мчатся от корабельной стоянки в долину, пылая жаждой вступить в сражение. Это «сообщение», умещаю­щееся в шести стихах, дает повод для целой вереницы сравне­ний: как от молнии, вспыхнувшей на горной вершине, заго­рается огромный лес, так от медных доспехов исходило осле­пительное сияние; как перелетные птицы с криком и свистом крыл опускаются на луг для отдыха, так греческие воины с шу­мом неслись от кораблей; их неисчислимое множество напо­минает поэту несметные листья на деревьях, цветы на лугу, наконец, рои мух, окружающих пастухов при доении скота (II, 455—473). Такие картины, несомненно, не передаются из поколения в поколение аэдов — они рождаются из дара наблюдения над жизныо, окружающей поэта, и одно лишь количество подобных наблюдений, не говоря уже об их яркости, свидетель­ствует о богатой тверческой индивидуальности Гомера. Фоль­клорное наследие в его эпической технике — не кандалы, ско­вывающие полет фантазии, а канва, которую большой мастер расшивает своими цветами. Есть, впрочем, еще одна немало­важная сторона в художественной технике «Илиады», застав­ляющая предположить в ее авторе не только наблюдательного живописца, но и опытнейшего архитектора.

 

2

Еще Аристотель заметил, что содержанием своей «Илиады» Гомер взял не всю Троянскую войну и даже не судьбу какого- нибудь героя от его первого вступления в бой до последнего сражения, а всего лишь один эпизод — «гнев Ахилла». Точнее было бы сказать, не «гнев», а его последствия: именно благо­даря тому, что Ахилл в негодовании покидает поле боя, возни­кает возможность показать в действии множество других
ге­роев, что и составляет содержание примерно трех четвертей поэмы. Ахилл же настолько превосходит всех остальных, что для них, как только он вступает в сражение, уже не остается места. Таким образом, гнев Ахилла является организующим началом «Илиады», подчиняющим себе все ее составные элементы, которые, в свою очередь, располагаются в строго продуманной композиционной последовательности.

В самом деле, действие поэмы охватывает пятьдесят дней, но из них большая часть заполнена событиями, о которых автор упоминает только вкратце, так как они составляют не более чем предпосылки экспозиции и развязки основного сюжета: девять дней свирепствует мор в ахейском стане, на двенадцатый день после ссоры вождей боги возвращаются на Олимп из да­лекого края эфиопов, и Фетида получает возможность обра­титься к Зевсу; соответственно только на двенадцатый день после гибели Гектора Приам отправляется в стан Ахилла за телом сына, после чего троянцы еще девять дней оплакивают погибшего и готовятся к его погребению. Добавим к этому, что равное число дней, симметрично обрамляющих основное ядро поэмы
(9 + 12 = 12 + 9), умещается в первой и последней книгах «Илиады» (Текст «Илиады», дошедший до александрийских филоло­гов, был разбит ими для удобства на 24 книги, по числу букв греческого алфавита. Обозначение этих книг словом «песни» — традиция нового времени, восходящая к представлению о Го­мере как певце-импровизаторе); первая из них содержит завязку (гнев Ахилла), а вторая — развязку (выдача тела Гектора).

К середине того срока, в который укладывается действие всей поэмы, то есть к ночи с 25-го на 26-й день, приурочено посольство к Ахиллу (кн. IX) — явный признак сознательного стремления автора к симметричному расположению событий, еще более усиленному техникой «удвоения мотивов», хорошо исследованной в «Илиаде» за последние десятилетия. Так, по обе стороны от книги IX симметрично расположены единобор­ство Менелая с Парисом и Ахилла с Гектором, сопровождаемые «смотром со стены» (III, 121—244; XXII, 405—515); но если пер­вый поединок ничего не решает и предшествующее ему
обозре­ние ахейского войска с троянской стены выдержано в спокойных описательных тонах, то второй поединок кончается гибелью Гектора, и следующий за тем эпизод изображает глубокое отчаяние его родителей и супруги. К числу «удвоенных мо­тивов» относятся также два свидания Ахилла с Фетидой (в кн. I и XVIII), два крупных поединка Гектора (с Аяксом — в кн. VII, с Ахиллом — в кн. XXII), вмешательство Геры (в кн. VIII и XIX) и т. д.

Вполне очевидно, что подобного композиционного единства и столь стройной организации всего материала трудно (если на абсолютно невозможно) добиться слепому сказителю и что даже зрячий поэт нуждается во вспомогательных средствах для закрепления своего первоначального плана в сотнях и тысячах строк (общий объем «Илиады» около 15 700 стихов). Таким средством может быть только письмо, которое, как видно по находкам последних десятилетий, уже было известно в Греции в середине VIII века до н.э, когда и была создана «Илиада». Наряду с этим дошедший до нас в сотнях папирусных фраг­ментов и византийских рукописей текст «Илиады» содержит так мало расхождений, что не вызывает сомнений его устой­чивость во времена, предшествовавшие филологической работе александрийских грамматиков. Следовательно, и при самом ее возникновении, и в дальнейшем бытовании «Илиада» задумыва­лась и воспринималась как литературное произведение индиви­дуального автора, и притом не аэда (певца-сказителя),
импрови­зирующего небольшую поэму, а рапсода («сшивающего песни»), который, хоть и опирается на длительную фольклорную тради­цию, использует ее в соответствии со своим, строго продуман­ным планом. Конечно, «Илиада» — литературное произведение особого типа, рассчитанное на устное восприятие, и с этим об­стоятельством также должен был считаться автор, если он хо­тел обеспечить своему творению аудиторию, привыкшую к сти­лю, традиционному для героического эпоса.

 

3

Проблема соотношения в «Илиаде» устной традиции и инди­видуального творчества раскроется для нас еще с одной сто­роны, как только мы захотим выяснить вопрос об исторических источниках поэмы.

Времена наивной веры в абсолютную достоверность всего, о чем сообщает Гомер, давно прошли, хотя именно эта вера привела Шлимана, немецкого коммерсанта и страстного поклон­ника классической древности, к поискам гомеровской Трои под холмом вблизи турецкой деревушки Гиссарлык. С осени 1871 го­да, когда Шлиман начал свои сенсационные раскопки, прошло более сотни лет, и за это время наука накопила достаточно материала, чтобы восстановить с разницей в несколько десяти­летий ход исторических событий на берегах Эгейского моря с середины 2-го тысячелетия до н.э.

К тому же с начала 50-х годов нашего столетия к археологическим данным приба­вился обширный эпиграфический материал: усилиями молодого английского архитектора Майкла Вентриса, опиравшегося на достижения своих предшественников, были наконец прочитаны тексты нескольких сотен табличек, найденных при раскопках древнего Кносса (на острове Крите), а позднее — царского дворца в Пилосе (нынешний Наварин). (Впоследствии к ним прибавились новые сотни надписей, в том числе из других пунктов.) Эти таблички, относящиеся к XII веку до н.э. и вы­полненные так называемым линейным письмом Б, дают пе только довольно хорошее представление о хозяйственной жизни двух крупных центров того времени, — они позволяют лингви­стам проследить историю древнегреческого языка на четыре-пять столетий в глубь веков по сравнению с языком Гомера. И хотя в толковании табличек, как и добытого ранее археоло­гического материала или давно известных литературных источ­ников, остаются спорные моменты, в целом создается весьма достоверная картина.

Начало 2-го тысячелетия до н. э. ознаменовалось проникно­вением на юг Балканского полуострова волны переселенцев-ахейцев, говоривших на одном из диалектов древнегреческого языка. Часть ахейцев осела в Фессалии, другие обосновались в Беотии, около Фив, третьи дошли до Пелопоннеса. Именно здесь возникли такие ахейские центры, как Аргос, Пилос, Тиринф, Микены, — по имени первого из них Гомер часто назы­вает греков, воюющих под Троей, аргивянами; название послед­него из перечисленных городов используется в современной науке для определения целой эпохи древнегреческой истории с XVI по XII век как микенской.

К началу этого периода от­носятся открытые еще Шлиманом шахтовые гробницы в Мике­нах, изобиловавшие золотыми украшениями и оружием с ве­ликолепной художественной отделкой. Если в XVI—XV веках пелопоннесским ахейцам приходилось делить власть над Эгейским морем с могущественными правителями Крита, то после катастрофы, постигшей остров на рубеже XV—XIV веков (полагают, что она была последствием страшного извержения вулкана на острове Фере — нынешнем Санторине), цари Микен и Пилоса оказались, по-видимому, наиболее грозной силой среди других государств Пелопоннеса. Об этом свидетельствуют по­строенная в Микенах в XIV веке прекрасно укрепленная кре­пость с мощными стенами, грандиозные купольные гробницы, наконец, те самые записи на глиняных табличках, из которых следует, что в Пилосе существовало крупное дворцовое хозяй­ство раннерабовладельческого типа, использовавшее целые от­ряды подневольных мужчин, женщин и подростков для выпол­нения всякого рода работ. Ахейские владыки вели также зна­чительную морскую торговлю (микенские изделия находят, в частности, при раскопках в Египте и Сирии) и потому питали далеко не бескорыстный интерес к странам по ту сторону Эгейского моря.

Между тем Малая Азия жила в эти века своей жизнью, и ее территория не раз служила местом возникновения, рас­цвета и крушения различных государственных образований. Не последнее место занимала среди них крепость, возведенная у самого входа в Геллеспонт (Дарданеллы) и благодаря своему положению контролировавшая как дорогу через пролив, так и сухопутные подходы к нему с востока. Этой крепостью была Троя (другое название — Илион), заселенная еще на рубеже 4-го — 3-го тысячелетий
до н.э. и испытавшая с тех пор немало превратностей судьбы. Современная археология различает в Трое за три с лишним тысячелетия ее существования девять последовательных слоев, которые, в свою очередь, поддаются еще более детальной классификации. Для нас особенно инте­ресна Троя II, погибшая при пожаре около 2200 года, и Троя VIIa, разрушенная примерно через тысячу лет после этого. Первая знаменита тем, что в ней Шлиман нашел огромный клад художественных изделий из драгоценных металлов и слитки золота, — он назвал эти сокровища «кладом Приама», полагая, что раскопал гомеровскую Трою. На самом же деле той Троей, за которую шла война, описанная Гомером, была Троя VIIa, несравненно более бедная ценностями, но также разоренная и сожженная на рубеже XIII—XII веков. После этого жизнь в Трое замерла на несколько веков; во времена Гомера, то есть в VIII ве­ке, троянский холм все еще не был заселен, и новый город возник здесь только столетие спустя.

Таким образом, судя по археологическим и литературным источникам, Троянскую войну следует представлять себе как совместную акцию ахейских вождей против важного опорного пункта на берегу Геллеспопта. Был ли это один длительный поход или серия коротких набегов, действительно ли в войне принимали участие чуть ли не все государства микенской Греции, — все это сейчас так же трудно установить, как точную дату Троянской войны. Если перевести расчеты древних греков на современное летоисчисление, получается, что война проис­ходила в 1194 —1184 годы; многие современные ученые относят военный конфликт в северо-западном углу Малой Азии, за­печатлевшийся в памяти потомков как десятилетняя осада Трои, к сороковым годам XIII века. Ясно одно: это было по­следнее крупное внешнеполитическое предприятие ахейцев. Ослабленные заморским походом и связанными с ним потерями и живой силе, микенские цари не смогли противостоять новым волнам переселенцев.

Этническая принадлежность и дальнейшая судьба этих при­шельцев, не менее чем на столетие опередивших так называе­мое дорийское вторжение и не оставивших по себе никаких следов на почве Греции, остается пока одной из загадок ее древнейшей истории. Зато результаты их нашествия вполне установлены археологией. В середине XII века погибает в огне дворец в Пилосе — в результате этой катастрофы таблички из сырой глины прошли естественный обжиг и уцелели в земле до наших дней. Запустение охватывает Микены, Тиринф, со­седние города.

Теснимые новыми переселенцами, ахейцы на­ходят себе убежище либо в гористой Аркадии, либо на остро­вах и восточном побережье Эгейского моря (в так называемой Ионии). О могущественной и богатой микенской цивилизации остаются только воспоминания в поколениях ахейцев, считаю­щих себя потомками Агамемнона или Нестора и берегущих в своих сказаниях память о подвигах предков. Много лет спустя, в иной языковой среде, эти воспоминания оформятся в поэму о Троянской войне — «Илиаду», созданную ионийским рапсодом Гомером.

Как видим, путь от исторических Микен к гомеровской Ионии был не кратким. Не был он и простым с точки зрения сложения эпической традиции. Давно известно, что в «Илиаде», написанной в основном на ионийском диалекте, содержится слой так называемых эолизмов, то есть элементов того диалекта, на котором в IX—VIII веках говорили в Фессалии, в северо-за­падной Малой Азии и на прилегающих к ней островах. Теперь, после прочтения линейного письма Б, ясно, что эолийский ди­алект является наследником ахейского и что эолийские формы, сохранившиеся в гомеровском эпосе, принадлежат к древней­шим слоям героического сказания, возникшим, вероятно, вскоре же после гибели микенской цивилизации. К этой же эпохе от­носится несколько десятков слов, носивших в достаточно одно­образном языке микенских хозяйственных записей совершенно прозаический характер, но уже со времени Гомера (и вероятно, его предшественников) составлявших исключительную при­надлежность поэтического лексикона.

Почему из синонимиче­ских пар, обозначавших в микенском диалекте клинок или ка­кое-то должностное лицо («воеводу»), одно слово осталось в обиходной речи, а другое уцелело только в поэтической, так же трудно объяснить, как предпочтение, оказанное при форми­ровании современного русского языка западнославянским «шле­му» и «плену» при отнесении к категории архаизмов таких форм, как «врата» и «бразды».

Однако ясно, что в сознании древне­греческих аэдов и их слушателей какие-то слова приобрели особый «архаический», «поэтический» аромат и способствовали созданию в эпическом повествовании той дистанции, которая должна отделять «нынешних» людей от их далеких предков-героев. Наконец, надо помнить, что ионийский диалект Гомера тоже не во всем является живым языком его времени: в нем находят себе место формы и архаические, и искусственно соз­данные ради удовлетворения потребностей стихотворного раз­мера, — в целом язык Гомера составляет своеобразную амаль­гаму из различных элементов, приведенных к некоему единству поколениями аэдов и поступивших в распоряжение автора «Илиады» на пороге зарождения письменной литературы.

Длительный путь формирования древнегреческого героиче­ского эпоса оставил в «Илиаде» многочисленные следы также в расстановке политических сил среди ахейских вождей и в изображении общественных отношений в их лагере.

С одной стороны, повествуя о «многозлатых» Микенах и делая руководителем похода микенского царя Агамемнона, Го­мер воспроизводит воспоминания о выдающемся положении Микен в XIV—XII веках. Этому соответствует и самый большой во всем союзном войске контингент из Микен, приплывший под Трою на 100 кораблях; следом за ним идет ополчение из Пилоса на 90 кораблях, что опять же совпадает с исторически засвидетельствованным местом Пилоса среди государств микен­ской эпохи.

Значительно скромнее флот Ахилла, состоящий из 50 кораблей, не говоря уже об Одиссее, явившемся под Трою всего лишь с 12 кораблями, — западногреческие острова, к ко­торым относится Итака, не играли в микенские времена сколь-нибудь значительной роли. Описание в «Илиаде» бронзовых до­спехов, художественно изготовленной мебели, посуды, конской сбруи получает подтверждение в археологических находках микенской эпохи и в пилосских хозяйственных документах.

С другой стороны, изображаемые в «Илиаде» общественные отношения очень далеки от той картины, которая возникает из пилосских и кносских табличек.

Начнем с того, что многочисленные «цари», явившиеся под Трою, чувствуют себя совершенно самостоятельными по отно­шению ко всему ахейскому войску и, в частности, к Агамемнону, так что последнему пришлось бы снять осаду, если бы еще кто-нибудь из них вздумал последовать примеру оскорблен­ного Ахилла.

Затем, рабство отнюдь не занимает в «Илиаде» того места, которое ему принадлежало в микенских государствах, и гоме­ровские «цари» не являются единовластными повелителями, опирающимися на своеобразный бюрократический аппарат, а выступают как предводители племенного ополчения, целиком заинтересованного в военной добыче. Под Трою они собрались не но каким-либо политическим соображениям и не по приказу всесильного монарха, а потому, что героическая этика требует от них совершения подвигов, способных увековечить их собст­венную славу и славу их рода.

Поэтому, в частности, лишены всякого смысла упреки в дезертирстве, которые нередко раз­даются в современных работах по адресу Ахилла: ахейское войско под Троей — не единая армия, отстаивающая общенарод­ные интересы (в этой роли скорее выступают троянцы), а кон­гломерат племенных дружин, возглавляемых храбрейшими их членами. Для каждого из таких вождей нет ничего дороже его героической чести, и для Ахилла, на чью честь так неосторожно посягнул Агамемнон, собственная репутация куда важнее воен­ных успехов его обидчика.

Наконец, для решения наиболее важных вопросов соби­рается общевойсковое вече, на котором самому Агамемнону при­ходится выслушивать язвительные речи со стороны Ахилла и Терсита, — ситуация, совершенно немыслимая в микенские вре­мена и гораздо больше соответствующая состоянию общества на последней, высшей стадии родового строя. Для Микен XII ве­ка это давно пройденный этап, для Ионии VIII века, где созда­валась «Илиада», — вполне реальная, жизненная обстановка, хотя и поданная в поэме — опять же по условиям жанра — с на­летом известной архаизации.

Из сказанного ясно, что «гомеровского общества» в чистом виде никогда не существовало: «Илиада» и в этом отношении содержит разновременные исторические слои, с большей или меньшей силой запечатлевшиеся в памяти сказителей героиче­ского эпоса и подвергающиеся новому переосмыслению в твор­честве Гомера. Его самого относительная хронология этих слоев, надо думать, мало интересовала. Мифологизированное прошлое служило поэту для создания художественного целого, единого в основном, — в мироощущении, современном для его «потреби­теля». Для того же, чтобы судить о мировоззрении художника, творившего около трех тысяч лет назад, надо в первую очередь выяснить, как он представлял себе место человека в мире и какими средствами пользовался при изображении своих героев в минуты сильных душевных потрясений.

 

4

Всякий читатель легко заметит, какую большую роль играют в событиях под Троей боги. Они не только сочувствуют или на­строены враждебно к тем или иным вождям, но часто непосред­ственно вмешиваются в сражение, внушают отвагу своим лю­бимцам или предостерегают их от опрометчивых поступков. Боги, разумеется, далеко превосходят смертных физической си­лой, а главное, они вечны, в то время как поколения людей сменяются, подобно листьям в дубраве: одни осыпаются, другие нарождаются вновь. Да и люди сами знают, что жизнь их на­ходится во власти написанной им на роду доли: смерть на­стигнет их не сегодня, так завтра. Из всего этого часто делают вывод о некой «связанности», «скованности» гомеровских героев божественным присутствием, сознанием своей недолговечности. Однако это утверждение лишено оснований по целому ряду причин.

Во-первых, в гомеровские времена, отделенные сравни­тельно небольшим промежутком времени от первобытно-общин­ного состояния, невозможно представить себе иное осмысление природы и мира в целом, нежели религиозное. Проблема бо­жественного управления вселенной, соотношения божественного промысла с человеческим знанием будет оставаться централь­ной для греческой литературы вплоть до конца V века до и.э.

Во-вторых, для гомеровских героев не существует судьбы как непознанной и поэтому враждебной им силы, и само гре­ческое слово «мойра» обозначает не «судьбу» или «рок» как нечто предопределенное чужой волей, а «долю», выпадающую каждому живущему на земле. В пределах этой доли смерть человека столь же естественна и неизбежна, как его рождение. Главное же, что осознание быстротечности земного бытия по сравнению с вечным бессмертием богов не обрекает гомеров­ских героев на пассивное бездействие в ожидании неотвратимой кончины.

Наоборот, пока они живы, они с величайшей щед­ростью дают простор своим богатырским силам, стараясь оста­вить о себе непреходящую славу. Они страстно стремятся в бой, в полную силу души любят и ненавидят, негодуют и сострадают. Правда, при анализе изображения душевных движений мы сталкиваемся с интересной особенностью гомеровского эпоса, которая породила в гомероведении не меньше споров, чем все остальные вопросы его толкования. Речь идет о так называемом «божественном аппарате» Гомера, сущность которого мы по­ясним одним примером.

После гибели Гектора его престарелый отец Приам рвется в стан ахейцев, чтобы выкупить у Ахилла тело убитого сына и похоронить его с подобающими почестями. Ахилл, с удивле­нием обнаружив в своем шатре седовласого старца, умоляющего его о сострадании, проникается сочувствием к Приаму не в по­следнюю очередь потому, что вспоминает о собственном ста­рике-отце, оставшемся без защиты далеко на родине. Все это совершенно понятно по-человечески и не нуждается ни в каком божественном вмешательстве. Тем не менее в поэме вестница богов Ирида спускается к Приаму, чтобы побудить его к опас­ному путешествию во вражеский лагерь, в то время как Ахилла посещает его божественная мать Фетида, чтобы внушить ему сочувствие к Приаму и готовность удовлетворить его просьбу. Чем объяснить эту двойную мотивировку?

Давно замечено, что автор «Илиады», очень наблюдательный по отношению к внешним проявлениям сильного чувства (гне­ва, страха и т. п.), не умеет изображать внутреннее состояние человека. Связано это с тем, что и сам человек в эпосе еще не представляется духовным единством: внутри него и рядом с ним существует некая движущая сила (thymos — «дух»; Гнедич обычно передает это понятие русским словом «сердце»), кото­рая побуждает его к совершению тех или иных поступков и в то же время сама открыта для воздействия извне.

Так, боги могут «вложить в дух» героя отвагу, боевой пыл, желание. Ана­логичная картина складывается при изображении умственной деятельности человека: боги то «влагают в разум» смертного полезную мысль, то «губят», «повреждают», «изымают» у него разум. Вполне реальные последствия такого вмешательства
ука­зывают на то, что воздействие богов служит Гомеру как сред­ство для передачи через внешнее душевного состояния героя, — но, говоря «средство», не следует думать о сознательном худо­жественном приеме. Поскольку внутренний мир человека остается для поэта в значительной степени непознанным и еще не воспринимается в единстве своих интеллектуальных и эмо­циональных проявлений, постольку неизбежно возникает необ­ходимость в какой-то силе, способной привести его в движение. Такой силой, конечно, могут быть только боги, из чего отнюдь не следует, что гомеровские герои являются марионетками, ко­торых боги в нужную минуту дергают за ниточки.

Как раз напротив: психическая «беспроблемность» гомеров­ского человека открывает простор для проявления его при­родных качеств, и здесь Гомер, не выходя за пределы героиче­ского «типа», дает множество его вариантов. Все герои, сра­жающиеся под Троей, благородны и отважны, но в Ахилле на первый план выступает его импульсивность, безмерность как в гневе, так в мести и в отчаянии; в Агамемноне — надменность и высокомерие, в Аяксе — непоколебимая стойкость, в Одиссее — разумность и сдержанность.

В Гекторе, не уступающем ахейским героям смелостью и силой, особенно подкупает его преданность отчизне, доверившейся ему как своему защитнику, его созна­ние ответственности перед троянскими женами и детьми. С не­скрываемой теплотой и симпатией рисует Гомер свидание Гек­тора с Андромахой (кн. VI), последнее в их жизнн. В этой зна­менитой сцене тоже нет психологических нюансов, которые, несомненно, раскрыл бы в ней писатель-реалист XIX века, но современный читатель легко восполняет их на основании соб­ственного жизненного опыта, как он делает это, становясь сви­детелем уже упомянутой встречи Приама с Ахиллом и множе­ства других эпизодов в поэме.

Художественное развитие человечества следует законам ди­алектики: всякое новое завоевание оплачивается потерей какого-то качества, недостижимого на более высокой стадии общест­венного развития. Через три столетия после Гомера древнегре­ческая трагедия будет ставить перед афинскими зрителями такие проблемы, которые под стать решать ценой жизни ге­роям Шекспира. Пройдет еще два века, и в эллинистической поэзии мы встретим бытовые и психологические зарисовки, не­доступные ни Гомеру, ни Софоклу. Но ни трагедия, сумевшая постигнуть глубочайшую противоречивость мира, ни поэзия эпохи эллинизма с ее пристальным вниманием к внутренней жизни индивидуума не могут соперничать с «Илиадой» в ее ясном и открытом взгляде на мир, в ее искренней вере в воз­можности человека, не смущаемого в достижении стоящей перед ним, столь же ясно очерченной цели, никакими сомне­ниями и колебаниями.

В создании необыкновенно цельного, гармоничного, пласти­чески завершенного образа человека состоит в первую очередь бессмертная заслуга Гомера, обеспечившая «Илиаде» столь по­четное место в современной культуре. Вот почему и художники нового времени так высоко ценили «бесхитростное» искусство древнего поэта, в столь совершенной форме отразившего «дет­ство человеческого рода». Вот почему на родине «гомеровского вопроса» Гете и Шиллер так решительно восставали против попыток расщепить бессмертную поэму на отдельные «малые песни», а у нас в России Пушкин и Белинский, Герцен и Лев Толстой видели в «Илиаде» высокий образец подлинного гума­низма и силы поэтического слова, не потерявшей своего воздей­ствия на читателя на протяжении тысячелетий.

Эти свойства оригинала во многом сумел сохранить перевод Гнедича, составивший эпоху в истории русского поэтического перевода и тоже выдержавший испытание временем. И сегодня, как полтора века тому назад, глубоко прав Пушкин, откликнув­шийся на труд русского переводчика Гомера знаменитым дву­стишием:

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи,
Старца великого тень чую смущенной душой.

 

 

к содержанию